Светлана Ромащенко. Размышления без адреса

Лирика без драмы

«И с каждой осенью я расцветаю вновь». Он опять прав. Как всегда. Иногда я даже злюсь на него за это- за точность формулировок. За исчерпанность смысла и его бесконечность. За то, что по-человечески воспринимаю его (человеческую) дуэль и смерть как личное оскорбление. Но об этом позже.

Мой внук Лев Александрович научился нарративу на тему: «Кем работают мои родные». Если «клинический психолог» оказался ему не совсем по зубам, то «бабушка Света – учитель» он произносит громко, гордо и без тени обычной для него иронии. Наш человек. Ведь об этом-то и пойдет сегодня речь.

«Это все, что останется после меня…» Осень ( и поистине пушкинский «расцвет») располагают к осмыслению такого в сущности простого вопроса. А что останется? Конечно, дети и внуки. Этого уже не изъяти. О них я могу говорить бесконечно, безобразно долго, в мутной месяца игре и в мороз и солнце (опять он, разбойник этакой). Но это как-нибудь потом. Сейчас на тему «Бабушка-Света – учитель». Да, учитель. Уже …ой. С 1979 года. Село Сартаково, Коченевский район. Средняя школа с двумя выходами, между которыми нужно и зимой перебегать, чтобы попасть в другую половину школы, где я веду уроки русского языка и литературы с 5 по 8 класс. В 8-м есть Саша Ковалев, которому, в силу разных причин уже 18 лет. А мне, если кому-то интересно – идет 21-й год. Днем на уроках они грубят, курят под партой и делают по 15 ошибок в маленьком диктанте. Вечером застенчиво стучат в дверь и просят грозную бабку Дремиху, мою квартирную хозяйку, «позвать»… приглашают погулять в лесу и попечь картошку в костре. Конечно, компанией…

Через какое-то число прожитых лет – на подготовительных курсах – я неожиданно выясню, что одна девочка – дочь Вани Кириллова из того самого первого в моей жизни 8-го. Но этот факт свидетельствует только об одном: мое «все» – не только Пушкин. Но и Они. С Ними все связано – и в жизни, и в тексте, и в мыслях. «Неужели все написано на небесах?»

Мои сегодняшние «Они»…. очень разные. Очень. Победительница Всероссийской олимпиады, а посему студентка МГИМО Лена. Крошечное творческое создание с громким именем София (их у меня, кстати, добрый десяток, девочек с этим именем). Другая София, которая занимается со мной уже седьмой год по скайпу и учит… хинди. Аля-Алечка, наша «стобалльница» и студентка Вышки. Удивительный юноша лет 12: мечтает быть столяром-краснодеревщиком. Лев, который все-таки понял, что не всегда гений побеждает на олимпиадах. И выбрал ТГУ. Валентин, его меня попросила взять старая приятельница, мотивируя это тем, что он похож на меня. Лера – красота неописуемая (как выяснилось, их у меня две, и обе – красота). Вика, которая ходит на все лекции нашей «Открытой кафедры» и цитирует новосибирских поэтов. Все они – и нынешние, и бывшие – все, что останется. И после.

P.S. В те далекие «восьмидесятые» я преподавала литературу страстно, но очень сумбурно. Однажды во время урока мы обсуждали в седьмом тогда классе поэму Лермонтова «Мцыри» (учтите, что это дети, которые выросли в деревне и уже с 7 лет могли «управляться» по дому). Каково же было мое удивление, когда они (все семь человек, за исключением Вити Петрушова, который хранил загадочное молчание), долго и, как мне показалось , очень нудно принялись осуждать героя за то, что он «бежал в грозу как дурак», «не запасся провизией», «наскочил на барса», не пользовался картой и компасом и т.д. Я тогда впервые задумалась, какая пропасть лежит между «романтизмом» учителя и «реализмом» тех, кого он «готовит к жизни».

Драма из-за лирики

Так назывался давным-давно спектакль новосибирского ТЮЗа по пьесе Г. Полонского «Ключ без права передачи». Дело не в сюжете (ученик влюбился в учительницу – молодую, прогрессивных взглядов), а в символичности названия. Этот оксюморонный вариант стал для меня метасюжетом – или авторефлексивным кодом, если можно так сказать без пафоса. А без пафоса тут не получается.

Когда порою слышу я от своих учеников робкую просьбу «научить анализировать стихи», то внутренне содрогаюсь: план пресловутого «анализа» висит практически в каждом кабинете литературы.

1.История создания

  1. Тема и идея
  2. Средства выразительности
  3. ….

Ничего страшного в этом плане нет. Как известно из проверенных научных источников (В. И. Тюпа, М. Л. Гаспаров, Ю. Левин, Ю. Н. Чумаков,  А. Жолковский, Ю. В. Шатин, Ю. М. Лотман т.д.), научный анализ не только возможен, но и может быть описан поэтапно. Почему же так драматично обстоит дело с лирическим восторгом («мурашки должны бежать», по словам С. М. Бонди)? А не бегут. С ритмическим резонансом? С «теснотой стихотворного ряда» (Ю. Тынянов)? С эмоциональной суггестией? С ощущением изоморфности части и целого?

Мое любимое задание: «Покойся, милый прах, до радостного утра…» Почему из всех вариантов, написанных для скорбящей матери Карамзиным, она выбрала этот? Самые вменяемые ответы: «лаконично» (в смысле, меньше места на памятнике), «пронзительно»(?), «многозначно», «жизнеутверждающе» (мать будет ждать встречи «там», а в смерти нет ужаса и боли, это просто переход в иное состояние). Как сознание слушающего выбирает «свой» вариант лирического?

Последнее из моих открытий в области чистой лирики – Анна Долгарева.

Так вот хочется все это объяснить….

Но самое удивительное, что никаких объяснений и не требуется. Лирика – аксиома. Как потянет внутри, как бросит в жар, как забьется что-то в горле. Но одно стихотворение Анны мне все-таки хотелось бы расправить, как лепестки цветка на картонке для коллажа:

Бог говорит Гагарину: Юра, теперь ты в курсе:

нет никакого разложения с гнилостным вкусом,

нет внутри человека угасания никакого,

а только мороженое на площади на руках у папы,

запах травы да горячей железной подковы,

березовые сережки, еловые лапы,

только вот это мы носим в себе, Юра,

видишь, я по небу рассыпал красные звезды,

швырнул на небо от Калининграда и до Амура,

исключительно для радости, Юра,

ты же всегда понимал, как все это просто.

Мы с тобой, Юра, потому-то здесь и болтаем

о том, что спрятано у человека внутри.

Никакого секрета у этого, никаких подковерных тайн,

прямо как вернешься – так всем сразу и говори,

что не смерть, а яблонев цвет у человека в дыхании,

что человек – это дух небесный, а не шакалий,

так им и рассказывай, Юра, а про меня не надо.

И еще, когда будешь падать –

не бойся падать.

На первый взгляд все просто – финал. Если учесть, какое это было потрясение — гибель первого космонавта – для моего поколения, для «шестидесятников», для «детей войны» – моих родителей. Но оно глубоко взволновало и моих учеников, родившихся в начале 2000-х.

Выбор способов рифмовки и стихотворного размера только представляется сугубо вторичным. В реальности восприятия от него берут начало и неповторимость интонации, и звуковой резонанс, и возможность примерить и соразмерить со своим внутренним ритмом. Попробуйте, представьте себе «Несжатую полосу» Некрасова, написанную ямбом или хореем.

Бог го-во-рит (пауза) Га-га-ри-ну (цезура-пауза) Ю-ра-те-перь-ты (пауза) в-кур-се.

_\ _ _ _\ _ \_ _ _

Дольник. И Блок,и Ахматова, и Анненский. Конечно, дольник с ударением на первый слог. И два «провала»: после «говорит» и перед «Гагариным» – и перед дурацким словечком «в курсе». «Быть в курсе событий». Антиверсия Разговора. Кто учился в 80-е, помнит такой предмет – «научный атеизм». Быть просто «атеистом» как-то несолидно. И современным школьникам, как я уже выяснила, неизвестна концептуальная отсылка из области атеизма бытового – «Гагарин летал, а Бога не видел!».

Но дольник берет свое. Практически весь текст стихотворения – слова Бога. Гагарин безмолвствует – но перед его фамилией, так интересно совпавшей с названием непонятной какой-то птицы (Соколов или Ласточкин было бы узнаваемей), все тот же пропуск ударного, провал, остановка. А Гагарин отвечает… паузой, дыханием. «Нет внутри человека угасания никакого…»

Интонация. Как Бог должен бы говорить с человеком? Как у Державина: «Доколе…»? или «Юра, теперь ты в курсе…»? На первый взгляд – рифмовка хаотична (aabccbdfddfghghiijj). Туту и парная в начале и в конце, и опоясывающая, и перекрестная. Но весь смысл в неожиданном эффекте: стих не только не свободный, но и не белый, рифмовка словно бы возникает внутри стиха сама по себе – без воли Автора. И повтор про «падать». В качестве «речевой ошибки» поразительно частотен. Почему бы не сказать: «Когда будешь падать – не бойся…». Но здесь важно именно «падать» – как странный на первый взгляд повтор у Пушкина «веселым треском трещит затопленная печь…. Мы знаем, что «падать» – это про гибель космонавта. И «падать», и «треск» – про избыток, который должен выпасть в смысловой осадок. Две почти симметричные по структуре и рифмующиеся строчки – риторичны. Они избыточны, поскольку все вместе и так «про это». Про Пророка, облеченного тайной и ограниченного в правах. Который с Богом болтать может. А людям сказать должен. А как непохоже это «исключительно для радости, Юра» на «глаголом жги сердца людей»! Ведь пушкинский «Пророк» не про то, что восставший труп в пустыне должен… От «горячего» остается только запах подковы, который спряжен с живым и свежим – «березовые сережки» ( от Есенина) и «еловые лапы» (допустим, от Маяковского). И грозный «Бога глас», и вообще «отцовская» тема – про «мороженое на руках у папы). Через столько лет Пушкин услышан – и объяснен через то, что называют по-разному – и «культурным мемом», и просто штампом, банальной житейской мудростью. И по-пушкински просто.

И «падение» – про взлет. А «Юра» – собеседник «Бога живаго».

 

Светлана Ромащенко