Прага Марины Цветаевой

Светлана Корниенко

 

Приезжайте к нам на прощание. Я Вас нежно люблю. Вы из того мира, где только душа весит, — мира сна или сказки. Я бы очень хотела побродить с Вами по Праге, потому что Прага, по существу, тоже такой город — где только душа весит. Я Прагу люблю первой после Москвы и не из-за “родного славянства”, из-за собственного родства с нею: за ее смешанность и многодушие. Из Парижа, думаю, напишу о Праге, — не в благодарность, а по влечению. Издалека все лучше вижу. И, может быть, Вы мне сообщите несколько реальных данных, чтобы все окончательно не уплыло в туман. Итак, мне очень хочется побродить с Вами по Праге, пока еще листья есть. Во мне говорит не любитель старины — это тесно и местно, просто — влекусь в тишину. Очень хотелось бы узнать происхождение: приблизительное время и символ — того пражского рыцаря на — вернее — под Карловым мостом — мальчика, сторожащего реку. Для меня он — символ верности (себе! не другим). И до страсти хотелось бы изображение его — (где достать? Нигде нет) — гравюру на память. Расскажите мне о нем все, что знаете. Это не женщина, и спросить можно: “сколько тебе лет?” Ах, какую чудную повесть можно было бы написать — на фоне Праги! Без фабулы и без тел: роман Душ.

(Из письма к Анне Тесковой, 1 октября 1925).

Самый любимый город Марины Цветаевой известен всем. Свое «право на Москву» уже в финале своей короткой жизни она задекларирует в известном письме В. Меркурьевой как «право уроженца — право русского поэта — право вообще — поэта», право автора бессмертных «Стихов о Москве». Москва станет для Цветаевой образцом «внутреннего города» (определение Н. Анциферова), который она увезет с собой в эмиграцию. Первой остановкой в большом путешествии будет Берлин, в котором поэт проведет интенсивные с точки зрения литературной жизни три летних месяца 1922 года. Однако столица Германии (город предстанет в ее стихах как «казарма»), при всей любви Цветаевой к немецкой культуре, не войдет в пул ее любимых городов. В августе 1922 года поэт вместе с дочерью уезжает из Берлина в Прагу, где ее встречает на вокзале муж, Сергей Эфрон.

Поздней осенью 1925 года Марина Цветаева навсегда покинет любимую Чехословакию. Ее путь будет направлен в Париж – столицу Русского зарубежья. Однако душа и сердце останутся в Праге и ее предместьях: «Дольние Мокропсы поныне предпочитаю Парижу».

В автобиографических текстах Марины Цветаевой не раз появлялись списки, по определению самого поэта, «мест моей души»: с доминированием деревенских локусов (Таруса – Коктебель – Мокропсы) и демонстративным отторжением Парижа как воплощения «столичности» и, следовательно, «общественности». Неизменной останется позиция только Москвы и Праги: оба города осмысляются Цветаевой в категориях «родства» и становятся проекцией ее поэтической личности. Цветаевское «чувство города» (определение П. Муратова), острое переживание родства с ним, возникает за счет включения в его формулу двух ключевых компонентов самоописания – «смешанности» и «многодушия». Еще в эссе «О Германии» (1919) молодая Цветаева утверждала: «Во мне много душ. Но главная моя душа – германская». И там же: «Музыку я определенно чувствую Германией (как любовность – Францией, тоску – Россией). Есть такая страна – музыка, жители – германцы». Возможность поэта, в отличие от простого смертного, проживать «150 миллионов жизней» (число менялось, неизменным оставался принцип множественности) – постоянно проявляется в цветаевских формулах и метафорах творчества.

Цветаева проживет в Праге и ее предместьях (Горние и Дольние Мокропсы / Вшеноры) три года и три месяца, меняя локации – от пригородов с экзотичным и тяжелым для москвички сельским укладом жизни (так ее чешская жизнь начнется в доме лесника) до разноликой Праги. Корпуса студенческого общежития «Свободарна», расположенные на окраине Праги, в промышленном районе Либень, где поселился ее муж – студент пражского университета Сергей Эфрон, поразят поэта. В записях Ариадны Эфрон представлена первая реакция ее матери: «Но с самым горячим нетерпением я ждала Сережино-Лёвской Свободарны, – пишет дочь Марины Цветаевой, – Свободарну я представляла себе чем-то вроде коннозаводной улицы… Вот и дворец науки, — говорит Радзевич. В самом фабричном и трубном месте высокий и серый дом с надписью «Свободарна». Мама изумилась, как можно было жить здесь».

Но именно мрачные корпуса Свободарны вдохновят Цветаеву на эсхатологически-апокалиптический диптих «Заводские» (1922), где поэт станет голосом социальных изгоев, «выведенных на убой» перед «последней трубой окраины»:

Завод! Завод! Ибо зовется

Заводом этот черный взлет.

К отчаянью трубы заводской

Прислушайтесь — ибо зовет

 

Завод. И никакой посредник

Уж не послужит вам тогда,

Когда над городом последним

Взревет последняя труба.

Совсем иным предстает перед Мариной Цветаевой центр чешской столицы. Перед поэтом – разноязычный и мультикультурный город. В начале 1920-х годов пражская улица многоязычна (молодая столица говорит как на языке бывшей империи – немецком, так и родном чешском языках, а в переулках еврейского квартала звучит идиш). Из пражских культурных локусов именно еврейский квартал станет для Цветаевой эстетически привлекательным. Если в жителях рабочей окраины Свободарны (это будет первое пражское место, «где жить нельзя») она видит прежде всего воплощение максимально артикулированной в городской среде идеи «изгнанности», то обитатели еврейского квартала (пространство характеризуется в «Поэме конца» как оксюморонное «гетто избранничеств») связываются с особой расой одновременно «изгнанных и избранных», той же, к которой принадлежат поэты.

Поэт не сможет пройти и мимо рыцаря Брунсвика (Пражского рыцаря) – своего двойника – на Карловом мосту. Так в сентябре 1923 года образ поразившего Цветаеву рыцаря облекается и в стихотворную форму (стихотворение «Пражский рыцарь»), и в эпистолярную:

Крылья! В тину,

В пену — как в парчу!

Мосто — вины

Нынче не плачу! 

 

— «С рокового мосту

Вниз — отважься!»

Я тебе по росту,

Рыцарь пражский.

 

Сласть ли, грусть ли

В ней — тебе видней,

Рыцарь, стерегущий

Реку — дней.

О глубинном тождестве с пражским рыцарем Цветаева сообщает своему берлинскому корреспонденту А. Бахраху:

«У меня есть друг в Праге, каменный рыцарь, очень похожий на меня лицом. Он стоит на мосту и стережет реку: клятвы, кольца, волны, тела. Ему около пятисот лет и он очень молод: каменный мальчик. Когда Вы будете думать обо мне, видьте меня с ним».

Цветаева как «сильный поэт» претендует на первичность своей Праги. Подлинной историей своего пражского рыцаря, как это видно из письма Анне Тесковой, она всерьез заинтересовалась только через два года после написания стихотворения. Зато Прага становится для Цветаевой вторым городом ее души, сразу после Москвы.

В новом для Цветаевой городе сходятся все векторы ее симпатий и притяжений. Еще в юности она не раз декларировала как свою «страсть к еврейству», так и глубокую, генеалогическую связь с немецкой (тема матери) и славянской (отец и дед) культурами. А сам дух города, вольного, свободного, воздушного, с причудливым горным рельефом, бесконечными подъемами и спусками, поддерживающими амплитуду экстатических состояний, очевидно напоминал Цветаевой, причем в более гиперболизированной пространственной форме, «привольное семихолмие» покинутой Москвы.