«Преодолевшие постмодерн»: Ханья Янагихара

Заметки Анастасии Москалевой  о романе «Маленькая жизнь» Ханьи Янагихары к циклу лекций «Преодолевшие постмодерн»

В романе «Маленькая жизнь» Ханьи Янагихары ключевым становится событие рассказывания. Именно на констатации факта рассказывания Джудом хорошей истории завершается последняя глава романа, повествование в которой ведется от лица Гарольда, его приемного отца. Неслучайно название этой главы «Лиспенард-стрит»  дублирует название первой, образуя кольцевую композицию романа. Именно она вопреки событию смерти Джуда создает эффект его дискурсивно и вечно продолжающейся маленькой жизни. Слова Гарольда о письмах Джуда и диалогах с ним нивелируют сюжетную смерть. Это рифмуется и с упоминанием фильма «Жизнь после смерти», в котором сыграл Виллем и который вспоминает после его смерти Джуд.  Фильм при этом связан с сюжетом Орфея и Эвридики, что подчеркивает дополнительно идею обратимости путешествия в царство смерти. «Лиспенард-стрит» возможна как текст и после смерти Джуда, ведь отдельная маленькая жизнь – вечная ценность. С точки зрения метамодерна, это и есть серединная и сбалансированная версия истины, избегающая крайностей модернисткого диктата Откровения и постмодернистского отказа от него (Подробнее о следствиях изменения поэтики метамодернисткого романа в заметках Вероники Сербинской). Переживание личности вновь как главного ценностного центра пока формулирующей себя современной культуры во многом объясняет конструкцию всего романа «Маленькая жизнь».  Рассказать свою персональную историю для Джуда, как и для нарратора, становится важным шагом, потому биография героя открывается фрагментами. К ее озвучиванию взывают синхронно и друзья Джуда, и читатель – повествователя. Заметим, что «хорошая история», на которой в финале останавливается Гарольд-повествователь, не разворачивается как информация, нам только намекнули, что рассказ был, но содержание от читателя ускользает. Но нам достаточно понимания ее гармоничности, а вот остальные куски биографии героя, как и его отказ рассказать близким о мании резать себя, о котором уже известно читателю, становится главным и единственным двигателем всего сюжета романа. Читатель испытывает острое переживание даже не от сцен описания насилия и принуждений к сексу в прошлом Джуда, а от невозможности этой истории вырваться в пространство диалога между людьми и непонимания, почему этого не происходит на протяжении 700 страниц текста.

Во второй главе друзья Джуда диагностируют эту неспособность рассказать о себе словом «постчеловек». Весь роман Янагихары – это попытка постчеловека заново ощутить свое присутствие в мире через тело и слово. Неслучайно феномен каттеров, чье количество в начале 2000-х резко возросло, психологи и философы интерпретируют как «страсть реального», которое кажется недоступным в мире цифровых технологий и обществе информации и потребления:

Он знал французский и немецкий. Он знал таблицу Менделеева. Он знал — сам того не желая — большие куски Библии практически наизусть. Он умел принять новорожденного теленка, починить лампу, прочистить засор в трубе, собрать урожай грецких орехов. Он знал, какие грибы ядовиты, как прессовать сено в тюки и как проверить спелость арбуза, дыни, яблока, тыквы, постучав в нужном месте. (И еще он знал то, чего не хотел знать, умел то, что, как он надеялся, никогда ему больше не понадобится, и когда он думал об этом или видел это во сне, то сжимался от ненависти и стыда.)

И все-таки ему часто казалось, что он не знает ничего по-настоящему полезного. Ну хорошо, языки и математику. Но ежедневно он сталкивался с тем, как многого не знает. Он не смотрел сериалов, которые все беспрестанно цитировали. Он никогда не был в кино. Он никуда не ездил на каникулы. Не был в летнем лагере. Не пробовал пиццу, фруктовый лед, макароны с сыром (и уж конечно, в отличие от Джей-Би и Малкольма, не знал вкуса фуа-гра, или суши, или костного мозга). У него никогда не было компьютера или мобильника, ему редко позволяли выйти в интернет. Он вдруг понял, что у него, по сути, вообще ничего нет: книги, которыми он так гордился, рубашки, которые он бесконечно зашивал и штопал, — это все была ерунда, мусор, гордиться таким имуществом было стыднее, чем не иметь никакого.

<…> Вечерами, когда они все вместе собирались у кого-нибудь в комнате (теплилась свеча, тлела самокрутка), его товарищи часто говорили о своем детстве, которое только что кончилось, но по которому они, как ни странно, уже скучали, уже были им одержимы.  <…> Никто не хотел слушать чужую историю, каждый хотел рассказать свою.

Разница ценностных кругозоров Джуда и его друзей как бы выдает в нем человека эпохи прошлых столетий, а их рисует как героев нового актуального времени, но фактически перед нами инверсия (О подобном инверсивном движении читайте подробнее в книге У. Эко «Полный назад») . Но именно в этом контексте Джуд нарекается постчеловеком, потому что в его уме существуют только константы, а преходящие пароли современного мира не врастают в него как нечто необязательное.

Гипертрофированно страдающее тело Джуда — это тоже возврат телу человека /постчеловека (Ср. тезис Славоя Жижека «Обойдемся без секса, мы же постлюди!») изначального измерения подлинности и чувствительности, функции вместилища личных смыслов, а не примет унифицированной моды и стандартов. Удивительным образом изуродованность тела героя открывает ему путь к переживанию разницы между публичным и интимным, решение впустить кого-то в тайны собственного тела — это тоже поступок и событие. И важно, что самым главным испытанием подобного рода оказывается близость Джуда и Виллема, вписанного в сферу киноиндустрии. (О постмодернистком вынуждении употреблять вместо классического тела как оппозиции души современный и лишенный персонализованности и сакральности концепт corpus писал в своей работе Жан Люк Нанси ).

Роман «Маленькая жизнь» становится и вызовом для читателя, которому заново нужно принять и пережить беспредельную глубину внутренней жизни человека сквозь поверхность его тела в романе, в котором внешний мир сознательно размыт и лишен гарантированной привязки ко времени действия, сведен до формальной декорации Нью-Йорка как среды обитания и размечен сугубо персональными метками времени (праздниками, встречами, годовщинами). Автор вынуждает нас читать этот текст как  откровение о страданиях, счастье, смерти, воскресении и бессмертии самой идеи одной маленькой жизни .

Далее заметки  о Джонатане Франзене и его романе «Безгрешность» и видеофрагмент лекции о  романе Джонатана Фоера «Жутко громко и запредельно близко».