«Город сибов, «китаёзов», обывателей и чиновников»

Мы публикуем очерк таинственного эмигранта, нелегально путешествовавшего по Советской России в 1920-е годы.

Благодарим за помощь при подготовке публикации Музей Новосибирска.

 

Светлана Корниенко

ДВЕ СТОЛИЦЫ ГЛЕБА ГОНЦОВА

 

Кто читал «Двенадцать стульев», наверняка задавался вопросом, почему герои романа (жители Старгорода) безропотно отдают Кисе Воробьянинову, «отцу русской демократии», якобы прибывшему из Берлина, все свои деньги.

В 1920-е годы нелегальные поездки эмигрантов по советской России не были такой уж редкостью: летом 1924-го года после перехода границы был задержан чекистами легендарный Борис Савинков, в 1927-м в Берлине выйдет книга Василия Шульгина «Три столицы: путешествие в Красную Россию». А осенью этого же года пражский эсеровский журнал «Воля России» начнет публиковать очерки «Снова по родной земле. Путевые впечатления нелегального», подписанные именем Глеба Гонцова. Никогда еще авторы подобных заметок не путешествовали так долго и не забирались так далеко. Глеб Гонцов посещает и Новосибирск 1920-х годов, или (такой подзаголовок появляется у его заметки) «Город сибов, «китаёзов», обывателей и чиновников».

Глеб Гонцов, разумеется, псевдоним. Заметки, подписанные этим именем, выходили в журнале в течение полутора лет, верифицировать подлинность очерков с точки зрения дат и событий несложно, тексты, действительно, писались «с колес» и переправлялись в пражский журнал через границу Советской России. Во «внутренней», рассказанной непосредственно в цикле очерков, истории рассказчик представляет себя как старого революционера (эсера) и поклонника лирики Александра Блока, цитатами из которого прошиты все очерки. Легенда включает дореволюционную сибирскую ссылку и заключение в енисейской тюрьме (город не указан, возможно, Красноярск), путешествие по Алтаю — вплоть до знаменитого Беловодья, кроме того, Глеб Гонцов уже бывал в нашем городе в 1918 году. Таким образом, осенью 1928 года он возвращается в город, в котором уже гостил однажды.

Увы, но пока подлинное имя Глеба Гонцова остается загадкой (а расшифровка этого псевдонима — серьезной задачей для исследователя). Редакционный портфель «Воли России» не был столь велик, и большим соблазном было бы выбрать из числа авторов журнала самого подходящего. Таким подлинным героем, способным на подобный поступок, был один из редакторов журнала, видный эсер Владимир Лебедев, в прошлом которого была и доблестная служба во французском Иностранном легионе, и события Гражданской войны (в Поволжье), и участие в революционных событиях в Болгарии (уже в 1920-е годы). Однако это не он. Владимир Лебедев, действительно, посетил советскую Россию, но в начале 1929 года, сам визит был очень коротким, причем цикл его заметок начал публиковаться в пражском журнале уже по возвращении из опасного путешествия. Впрочем, существовали и скептики, включая профессионального «разоблачителя» В. Бурцева, на счету которого было и настоящее разоблачение Азефа, которые полагали, что все путешествие В. Лебедева было мистификацией, границы России он не пересекал, а все свои заметки написал в финской приграничной полосе.

Путевые заметки Владимира Лебедева существенно отличаются от текстов Глеба Гонцова, с которым они, по лебедевской легенде, встречаются в 1929 году в Москве, — и стилистически, и идеологически. Эти тексты, безусловно, писали разные личности. В 1927—1928 годах, когда длилось путешествие Глеба Гонцова и выходили его очерки, Владимир Лебедев находился в медийном пространстве и никуда не пропадал. В частности, пражская и парижская хроника подтверждают его участие в вечерах «Воли России», в газете «Дни» выходят его полемические статьи, а зимой 1928 года он уезжает в Белград, встречается с сербским королем и занимается делами белградского «Земгора».

Глеб Гонцов равнодушно проедет по советской Москве, которая его совсем не интересует, в свой любимый Петербург (бывшую столицу), очерки 1927 — начала 1928 года будут посвящены новому ленинградскому быту, встречам со «старыми» и «новыми» людьми, а осенью 1928 года он предпримет путешествие в Сибкрай и его новую столицу — Новосибирск. Мы публикуем центральный очерк сибирского цикла, целиком посвященный нашему городу. Работа над полным, комментированным изданием путешествия по Сибкраю продолжается, следите за нашими анонсами.

Текст очерка приведен в соответствие с современными орфографическими и пунктуационными нормами. Авторские написания названий в основном сохранены.

Глеб Гонцов

 

СНОВА ПО РОДНОЙ ЗЕМЛЕ

ПУТЕВЫЕ ВПЕЧАТЛЕНИЯ НЕЛЕГАЛЬНОГО

ГОРОД СИБОВ, «КИТАЕЗОВ», ОБЫВАТЕЛЕЙ И ЧИНОВНИКОВ

Вышли мы с вокзала — меня на вокзале встретил кто надо — и пошли на квартиру. Квартира у самой Оби. У меня вещей — как кот наплакал. Да и то, кот, который плакал, был мал. Всего портфель, да небольшой узелок. Портфель приятель взял, и решили мы пешком идти.

— С городом сразу ознакомитесь.

Итак, начнем знакомиться. Куда как полезно познакомиться с провинциальной столицей. У вокзала полным полно мальчишек, чистильщиков сапог.

— Дяденька, почистим за пятачок…

Среди чистильщиков несколько китайчат.

—  Тут они на заднем плане, китаезы, — говорит мне спутник. Вот увидите, в городе сколько их.

Выходим на Межениновскую.

Впрочем… Впрочем, лучше расскажу я мое путешествие через весь город от вокзала до Оби, не так, как рассказывал бы я его в тот первый день, с неизбежными диалогами, вопросами и разъяснениями спутника, а так, как его нужно рассказывать теперь, прожив свыше месяца в Новосибирске.


Перрон новосибирского вокзала.

Еще при выходе моего с вокзала, в день приезда, мне бросилось в глаза несколько китайчат, чистильщиков сапог.

А затем пошли попадаться на глаза «китаезы»… Сколько их, однако, в Новосибирске? Пятнадцать тысяч — говорят сведущие люди. Иными словами, на каждые одиннадцать (или десять) человек белых приходится один китаец.

Откуда их столько взялось? Покровительственная политика компартии… «Китаезам» власть протежировала здорово. To ли она думала этим привлечь китайские сердца к коммунизму, то ли ею руководили иные причины, но китайцев набилось в Новосибирск много. И бывших гепеушников, и красноармейцев, и просто мирных «ходей».

Все киоски в их руках. На рынке вся зелень в их руках. На лотках торгуют они.

Китаец берется за все, делает все, торгует всем.

Бродячие сапожники, стекольщики, маляры, «золотари», разносчики — все китайцы. Китайские прачечные. Китайцы прислуга.

Конкуренцию русским они развели огромную. Очень этой публике благоприятствовали меньшие налоги, их меньшая требовательность и прочее. Впрочем, теперь с ними начали вести борьбу Центросоюз и Акорд — бывший Сибторг.

«Китаезы» и «ходи» начали даже акклиматизироваться, жениться на русских «мадама», и требовать, чтобы их называли Мишами, Петями и Иван Ивановичами.

— Луски мадама бели, — отдает китаец предпочтение русским…

Русских женщин обожают. В результате этих смешанных браков появилось немало очаровательных полукитайчат.

Обнаглели «китаезы» страшно. Иногда даже в издевку над русскими пускаются.

Спросит его подвыпивший рабочий:

—  Ходя, соли хочешь?

—  Улус, а твоя свобода надо?

А то еще хуже.

—  Улус, ланьше твоя капитана, тепель моя капитана.

Или:

—  Улуса матама тватцать копеик стоит.

Другой вариант:

—  Улуса матама тватцать копеик, бели-бели…

Покровительство покровительством, но в «китайской политике» стал замечаться крутой поворот. Русские начали давать «ходям» отпор. И я видел, как милиционер под злорадный хохот рабочих бил китайца и приговаривал:

—  Будет тебе у русских хлеб отбивать…

—  Я — товарис, я — товарис…

—  Я тебе покажу, какой ты мне товарищ!

—  Я тозе лабочий.

— Я тебе покажу — лабочий!

— Дай ему еще, дай ему еще, — подзуживали с тротуара рабочие. Ишь, нашелся товарис лабочий.

Рабочие китайцев — конкурентов — ненавидят. Обыватель к ним индифферентен, но с оттенком недоброжелательства, хотя труд «ходи» и дешевле труда русского рабочего.

Обыватель? Ну, конечно, он есть обыватель. Он сохранился в полной неприкосновенности в Новосибирске, амальгамировал родственную массу пришельцев в эту сумасшедшим темпом выросшую столицу Сибири.

Обыватель живет своей жизнью — праздники, церковь, именины, сплетни…

Политические сплетни особо — это «шептограммы». И чего только обыватель в этих шептограммах не шепчет.

Шепчет, шепчет, шепчет — но в советские дни вывешивает аккуратнейшим образом флаги. В страхе перед штрафом расцвечивает домишко. И пьет горькую.

«Обывательщина» вошла крепко в новосибирский лексикон.

«Обывательщиной» корят коммунистов.

Обыватель чаще всего домохозяин.

Обыватель ненавидит большевиков.

Но больше всего он ненавидит деревянные тротуары, ибо обязан строить их за свой счет.

Вся Михайловская — в этих обывательских деревянных тротуарах.

Вот и «Рабочий Дворец», при Колчаке — госпиталь, в старые времена — Купеческое Собрание. Теперь в нем Госопера.

Но рабочие потребовали, чтобы вывеска «Рабочий Дворец» была снята, ибо рабочий туда не попадал.

Пройдите всю Михайловскую, и вы не найдете ни одного частника. Но есть «кустари»: портные, сапожники, колбасники.

На углу Межениновской и Михайловской «Томпо» — томское железнодорожное потребительное общество.

А на Кузнецкой, по правую сторону, Сибмедторг, «не тот, который медом торгует», как говорил мне «спекулянт» в вагоне, а который сибирскую медицинскую помощь оказывает, — торгует соответствующими продуктами, затем «Охотсоюз», затем «Пролеткино», и в том же здании, в новом колоссальном «Дворце Труда», вы видите:

«Профсоюзы — Школа Коммунизма!» и на ступеньках, на деревянной подставке стоит бронзовый Ленин в три человеческих роста, без шапки, —

— Простуживается…

так острят о нем коммунистические остряки.

Ленин свободной рукой — другой он держит шапку — указывает на Запад. Спиной же символически обернулся к Востоку.

Перед «Дворцом Труда» сквер с молодняком, цветниками и собаками.

В бывшем морозовском «корпусе» мануфактуры — нынче помещается Почта, а за Почтой высится огромный — а ля америкен, так говорят новосибирские сливки общества — «Доходный Дом».

Доходный дом

«Доходный Дом» построила Гомха — городское хозяйство. Это пятиэтажное бетонное здание, со «сквозными стеклами». В нем шикарные гостиница и ресторан, внизу кафе и магазины. Цель «Доходного Дома» эксплуатационная. Но его так строили, что он превратился, по слову все тех же остряков, в

«расходный».

Зимой лопнувшие трубы, провалившиеся потолки, оседающие стены. Как правило — новые постройки оседают, потолки в них проваливаются. Не помогают и суды над строителями.

Словом, «Дворец Труда», по газетным только сведениям, дал двадцать три трещины. Того гляди обвалится как нибудь… Ремонт уже подкатился тысяч под тридцать.

Дворец труда

Против Почты Сибторг. Это бывший Текстильсиндикат (московский). Текстильсиндикату вследствие «параллелизма» и конкуренции пришлось закрыться и сдать свои товары Сибторгу. Однако, текстильных товаров в настоящий момент в Сибторге нет. В нем сейчас торгуют скобяным товаром.

Рядом с Сибторгом место притяжения наших и провинциальных коммунистов —

Казино.

В Казино, само собой разумеется, игорный дом. Там в первое время — после введения Нэпа — дулись «растратчики». Казино, это небольшой бревенчатый барак, внутри три приличных отделения — комнатами, и в них за столами «жарят» в «девятку», «шмен де фер», и царят настоящие крупье. Публика, — ее не особенно много, — «командировочные» из провинции и совслужащие. Иначе говоря, в большинстве своем коммунистическая публика.

А затем несколько «пивнушек».

В этих пивнушках не напьешься даже и чаю. Только пиво в них имеется.

Пивнушек в каждом квартале не оберешься. О пивнушке стоит сказать несколько слов. Это явление особого порядка.

Пивные заводы: «Омсельпром» — омский, «Вена» — новосибирский, есть еще и третий, но помельче, дают содержателям определенный процент с ведра. Омсельпром дает кроме того и помещение. Надо видеть это «помещение»!..

Все три завода — государственные. Ведут они между собою самую дикую конкуренцию.

В то время, как во всем раскинувшемся на огромное пространство Новосибирске нет ни одного частного ресторана, пивнушки все частные и фактически пользуются поддержкой государства, являясь главными местами потребления населением государством изготовленного пива.

Пивнушка это — верх безобразия. Это — источник заразы. Это — очаг беспробудного пьянства. Грязь в пивнушке неописуемая.

Визжит трехрядка «итальянка», надрывается скрипчишка. Играют за полтинник «по заказу».

Приходит публика — кого только нет! — с бутылкой водки в кармане. И пьют «ерша» — подлую и крепкую смесь: полстакана пива, полстакана водки.

Висит в воздухе ругань. Поднимается драка. Впутывается полиция. Это уже падение — пивнушка… Ибо грязь в ней воистину страшная. А публика? А публика — все, начиная с интеллигенции!

Единственно утешительно, что «баб» — профессионалок — в пивнушку все же не пускают.

Итак, частного ресторана больше нет. Питаться, тем у кого нет семьи, надо главным образом в столовых кооперативах Нарпита. Я в них все время и столовался.

Борщ, суп, щи с мясом и всякие вторые. Цена — пятьдесят, шестьдесят копеек без сладкого. Салфеток нет. Относительно чисто. Подают «нарпитщики» — мужчины и женщины. «Выходной» — праздничный день нарпитщиков вторник, в этот день надо искать дежурную столовку. Гармонисты, скрипачи вместе с остальными деятелями искусства выходным днем имеют понедельник. Это день «Рабиса» — работников искусства. Тогда, как для всех остальных профсоюзов выходной день — воскресенье.

Между прочим, изречение «Профсоюзы Школа Коммунизма» нисколько не отвечает истине. Коммунизм в профсоюзах, во всяком случае, здешних, ругают ругательски. И чисто коммунистический список на выборах пройти не может.

Идем дальше. Несколько частных магазинов, конечно, часовых, и, конечно, еврейских. Дальше, дальше. Базар. Грязь непролазная.

И гнусаво, старчески дребезжащим голосом поет нищий слепой старик псалмы. Обычно он стоит у «Доходного Дома». Сегодня же очутился на базаре.

С непокрытой головой, с волосами, сбившимися в войлок, с каштановой — лопатой — с проседью бородой, с лицом в крупных оспинах, оборванный, несчастный, он тянет на холодном ветру очередной псалом и собирает в железную кружку подаяние;

— Подайте Христа ради…

Прохожие подают.

Вид на Доходный дом с базарной площади

Гомха сдает на базаре деревянные магазинчики — новосибирские торговые ряды. Тут уже можно встретить и «частника»: скобяники, кожевенники, торговцы красками, готовым платьем, мылом, жвачкой-серой, и т. д. и т. д.

Зелень, как я уже заметил, вся в руках ходей.

Базар так грязен, что не спасут никакие сапоги. В этом году, впрочем, его начали мостить булыжником.

В общем, базар новой столицы Сибири жалок. Привоза почти нет. Картофель, свинина, гуси, прочая снедь и дичь исчезли. А еще — говорят «старожилы» — в 1924-5 годах всего этого было море разливанное: покупай не хочу. Но с каждым годом все меньше и меньше — в прямой прогрессии — становился привоз.

Причины? Отчасти закупка кооперативами на местах, отчасти деньги не имеют значительной ценности, потому что почти нет мануфактуры.

Но не только мало мануфактуры. Мало и скобяного товара. Нет железа. Мало красок. Нет цинка. Во всей Сибири нет олифы.

Я хожу по базару и прицениваюсь. Масло — рубль семьдесят пять копеек кило; мясо — семьдесят пять копеек кило; хлеб — шестнадцать копеек кило; сахар — семьдесят пять копеек кило — кусковой. Пара плохоньких валенок — десять-четырнадцать рублей; столько же стоят плохонькие ботинки. Хорошие валенки идут за двадцать рублей. Ай! Хорошие дамские туфли? Тридцать пять рублей… Ай-яй! Хороший мужской костюм — полтораста рублей… Ай-я-яй! Плохонькой — шестьдесят рублей.

Мой приятель сопровождал мои восклицания наставительными:

— Вот и проживешь здесь на шестьдесят-семьдесят рублей.

— Вот и обуй, одень детей.

— Вот и оставайся честным,

И вдруг по ассоциации спросил:

— Лашевича помнишь?

— Как не помнить? По фронту еще помню.

— Вот Лашевич ходил в щегольских костюмах. А на собраниях появлялся в грязной, грязной тужурке времен гражданской войны.

Здесь, в Новосибирске все еще полно воспоминаниями об элегантном, самоуверенном и решительном Лашевиче. Лашевича коммунисты называли «наместником» и «вице-королем» и подозревали беспокойного председателя Сибревкома в желании «отделить Сибирь»

Весть о его трагическом конце в Маньчжурии вызвала в одних злорадство, а в других:

— Этого надо было ожидать.

Свернем направо. На Красный Проспект. Красный Проспект — название привившееся — это бывший Николаевский. Николая вообще здесь не вспоминают. А вот улица Максима Горького, вместо Табезиновская, не удержалась. Асинкритовская, а не Рабочая. Правда, наезжая публика начинает говорить Рабочая.

На Красном, на левой стороне, здание Промбанка, огромного, современного четырехэтажного дома. Это — новая стройка. И чего, чего в нем только нет: промбанк, швеймашина, ленинградтабактрест, акорт, жиркость — это и есть «тэжэ».

Мужики говорят:

— Идем у тэжэ.

— У тэжэ мыло лучше.

Там же магазины военных топографов и т. д. и т. д.

В витрине:

«действие газа»,

обожженные руки, лица, миниатюрные окопы, винтовки и прочие атрибуты войны и устрашения.

Напротив Промбанка — красное здание. Это бывший «городской корпус», а ныне магазины Сибмедторга. В витринах чудеснейшая выставка — иначе и слова не подберешь — изящных, художественных вещей из мамонтовой кости. Изделия эти из Якутии. От них глаз оторвать невозможно.

Вот сани, запряженные оленями. Вот юрты. Вот собака…. Но как это все вырезано! Какое высокое искусство. И какая дешевка — планка с шестеркой собак, с санями стоит шестьдесят рублей. И нет покупателей…

Рядом с этим магазином «Акорт» — там мебель, скобяной товар и мануфактура. Это новосибирской Мюр и Мерилиз, — также как и Томно и Центросоюз. И рядом с этими мощными «акулами» нашего «союзного государственного капитализма» ряд похабнейших лачужек, деревянных, в которых ютятся «частные» магазинчики-лавчонки со всевозможной дрянью….

И прямо против дрянных и гнусных лавчонок высится роскошный «Дом Ленина».

Это место всех государственных и коммунистических съездов Сибири, всесибирского масштаба. В нем же помещается Крайисполком.

— В нем лишают прав и восстанавливают в них, — говорит мне приятель.

Тут же всевозможные клубы: коммунистический, антирелигиозный и всякие другие. Радиопередаточная станция. «Кино дома Ленина», принадлежащее Деткомиссии.

Дом Ленина

Этот «Дом Ленина» — здание в своем роде выдающееся. Его два раза перестраивали. Вначале сооружали под настоящую аракчеевскую казарму. Застыдились, отдали инженеров под суд. И переделали. Теперь перестроили его «под Мавзолей Ленина».

Это здание и есть пульс Сибири.

На нем огромными золотыми буквами на фасаде броненосно-стального цвета:

«Ленин умер — но ленинизм жив».

Дальше на Красном все по старому, как на прежней Николаевской. Вот и «Первый Совкино» — хотя второго совкино и нет. Идут «Декабристы». Шел «Путь в Дамаск». Занятная пьеса «Путь в Дамаск». Но о ней надо рассказать особо.

Напротив и чуть в сторону от Совкино типография и редакция «Советской Сибири», органа Сибревкома и самой большой сибирской газеты.

Я заглянул — было дело — в редакцию. Бог мой, что за беспорядок. Дощатые перегородки, валяются книги, газеты. Все вверх ногами. Объяснение?

Редактор не может найти спеца для ведения хозяйства.

А тираж газеты до шестидесяти тысяч экземпляров в день, и надо понижать его, ибо нет бумаги… Газета в полтора листа, цена пятак. Передовые статьи — или московский штамп, или «рукоделье от безделья» собственного производства. Их никто не читает. А вот местные новости, петитные слухи, сплетни и объявления — это другое дело. Из-за них и покупают.

И, наконец, на правой стороне Красного мы доходим до «ума», до «головы» Сибири. Это прекрасное, новое здание — Сибревкома.

Вообще, в деревянном, одноэтажном, бревенчатом Новосибирске многоэтажные, каменные здания являются государственными, или, если хотите, советскими, — вернее первое, бастионами.

Это государственные острова среди обывательского потребительско-служащего моря.

Здание Сибревкома прекрасно снаружи. Войдем в него и очутимся в огромном вестибюле. Широкая лестница. И сразу же чересчур низкие потолки этажей. Совстроители и тут изгадили прекрасное здание.

Комнаты по коридорной системе. Здесь почти все «Сибы» — часть помещается в старом здании реального училища рядом. Здесь «сибзем», «сибздрав», «сибнарпрос», «сибстат», и т. д. Здесь владычествовал Лашевич. Здесь после него царят латыши: большой, самоуверенный, говорящий с акцентом, Эйхе со товарищи. Здесь мелькает крупная фигура Болдырева, бывшего главкома неудачной омской «директории», а теперь крупного чиновника «Сибплана».

«Сибы» — сибирские народные комиссариаты — и являются одной из главных причин роста Новосибирска. «Сибы» эти какие-то бродячие. Кочевали из Омска в Новосибирск, назад и вновь обратно. Пока, наконец, не остановились, надо надеяться, окончательно на Новосибирске. В нем-то раньше и зданий нужных не было. Почему выбрали центром Новосибирск? Вероятнее всего из политико-стратегических соображений.

— Чтобы удирать легче, —

говорит публика.

Раньше город рос, как торговый центр, как посредник между сказочно богатым Алтаем и остальной Сибирью. А Алтай — что за волшебная русская страна! — был сказочно богат. Уже после большевиков, «середняк» имел в нем по десять, двенадцать лошадей… А где течет Бухтерьма — что это за рай! Где поэт Алтая?..

Да, растет Новосибирск… В 1893 году, говорит энциклопедия Брокгауза и Ефрона, «Ново-Николаевск возник в виде поселка в 3 верстах от железнодорожной станции Обь».

Но уже в 1897 году в нем было «около 700 жилых домов, 5000 жителей. Пароходная пристань. До сотни лавок и магазинов».

В 1918 году — во время моего первого с ним знакомства в Ново-Николаевске насчитывалось шестьдесят тысяч душ.

И вот, в 1927 году, превратясь в Новосибирск, он приютил… сто восемьдесят (180000) тысяч жителей!..

Чем не «Новая Америка»…

Теперь Новосибирск главным образом чиновный советский город. Переселенческий пункт в нем недавно открыли. Он может стать и крупным переселенческим центром.

Да, разросся Новосибирск. Вот эти три версты, отделявшие станцию от поселка мы проделали нынче. Еще не все целиком.

Спустимся вниз по Красному. Вот все тот же старый Собор. В нем «живая церковь». Сколько в ней драк. Настоящих, кулачных драк: «Размахнись рука, раззудись плечо». Шибко дерутся между собою верующие. Живоцерковный епископ, Блинов, красив, красиво говорит, донжуан и выпить не дурак.

За Собором все старые постройки. Дальше, дальше. Спустимся под Алтайский железнодорожный мост; вот уже склады Лесзала, лесопилки, бараки, пристани, и вот наша красавица Обь. На ту сторону на низкий берег, — паром и лодки. Вверх и вниз по Оби бегут пароходики. Вот «Ленин», вот «Киргиз». Был «Лашевич» — но его, конечно, переименовали.

Бежит, растет во все стороны Новосибирск. Растет за Ельцовку, вверх по Межениновской, растет за Каменку.

Из Сибревкомовской, — привилось название, — бывшей Вознесенской, переброшен бетонный мост через овраг и Каменку. Этот мост — гордость большевиков.

Мост через реку Каменку

Но под мостом… Мост переброшен поверх «нахальных мест» — это целая эпопея, ждущая своего бытописателя.

«Нахальные места» — это те, что берутся самовольно рабочими, настоящим пролетариатом. И с ним не на жизнь, а на смерть — притом пока что неудачно — воюет «Гомха».

Захватил рабочий «место», поставил десять рядов бревен — домишко «наметил» — и вот приходит по распоряжению «Гомхи» милиционер с работниками, разбросает бревна, запретит стройку. Плакали рабочие надежды…

На несколько дней работа прекращается.

Но в субботу, под воскресенье, когда у «Гомхи» выходной день — помещение закрыто и не действует — этот же рабочий нанимает человек с десяток товарищей, кладет бревна, выводит печь. Рано утром печь горит, а раз горит, то по обычному праву стройки снести уже нельзя, хотя нет еще ни крыши, ни потолка. Начинается судебное преследование, бесконечная волокита, неизвестно чем дело кончится. А тем временем подводится крыша. Ставится потолок. И бегут дома, домишки по площадкам, по скату оврага до самой Каменки, иногда заливающей чересчур сбежавшие вниз хибарки…

Каменка

Есть что-то символическое в этой борьбе официального, многоэтажного, каменного, советского Новосибирска с бревенчатыми, одноэтажными, пролетарскими «Нахальными местами». Было уже около трехсот процессов… Кто победит?

И есть что-то символическое в этом бешеном росте позавчера поселка, вчера торгового, а сегодня чиновного сибирского города.

То над степью пустой загорелась

Мне Америки новой звезда…

Над Барабинской, березняком да хлебами порослой степью, еще недавно пустынной, загорелась эта звезда. Пока в ней скучно, тяжело, «обывательщина» заела. Но будущее…

А пока все под белым покровом снега.

Ноябрь. 1928 г. Новосибирск.

(Продолжение следует.)

Глеб Гонцов.