Парадоксы романа

Долгожданный конспект лекции Галины Жиличевой. Посвящается всем посещающим курс «Как читать роман» и не только им.

Природа романа парадоксальна. Первый парадокс связан с определением жанра: одним и тем же термином называются и описания приключений Джеймса Бонда, и «Бесконечный тупик», состоящий из комментариев, и комментариев к комментариям. В разные эпохи роман предстает в разном обличье и почти каждое поколение писателей и читателей открывает новый тип романа.  М. Бахтин писал, что роман  является неканоническим жанром: «…единственный становящейся и еще неготовый жанр, который не дает стабилизироваться собственным разновидностям»[1]. Следовательно, главной специфической чертой жанра является изменчивость, способность к метаморфозам.

Второй парадокс – роман заставляет нас верить, что он подобие жизни, и в то же время постоянно показывает, что изображаемая жизнь – вымысел, условность, литература. М.М. Бахтин, вслед за Гегелем, открывает нашей науке, что сущность романа связана с «событием художественного завершения», выражающегося в установлении эстетических границ произведения.

По мысли А. Михайлова[2], роман тяготеет к прорыву в жизнь. В то же время, С. Бочаров отмечает, что роман осознает собственную жанровую природу. Более того, роман эксплицирует свою эстетическую детерминированность с помощью таких композиционных форм, как «роман в романе», «роман о романе» (подобные метаструктуры еще в «Дон-Кихоте». Дон-Кихот читает книгу о себе, повествователь переделывает рукопись о Дон-Кихоте некоего арабского писателя)[3].

Следовательно, сущность романа определяется трансгрессией, то есть тем, что повествуемая «жизнь» героев и рефлексия «литературности» произведения находятся в художественном «взаимодействии». Ж. Женетт описывает материализацию трансгрессивной природы романа в тексте. Базовой фигурой романа он считает металепсис, означающий переход границы из мира повествователя в мир героев.

Объединяется «жизнеподобие» и «сконструированность» индивидуальным опытом существования человеческого я в мире. В.И.  Тюпа отмечает: «Роман направлен на глубокое вникание читателя в смысл воображенной жизни персонажа <…> Герой жанра  — субъект самореализации, то есть личность. Адресат романного дискурса узнает себя в другом и другого в себе. То есть осуществляется проекция чужого экзистенциального опыта присутствия в мире на свой опыт жизни»[4].

Третий парадокс романа – сочетание противоположных повествовательных интенций. Вероятностность заложена в роман генетически: эпопейные и карнавальные корни, архаические типы интриги и новые сюжеты взаимодействуют в жанровой структуре.

Н.Д. Тамарченко для характеристики жанра ввел понятие «внутренней меры»[5]. «Внутренняя мера»  романа, то есть механизм, который позволяет ему – при всей изменчивости – не утрачивать собственную идентичность, представляет собой устойчивую ситуацию авторского творческого выбора, причем цель этого выбора – «создание нового варианта соотношения константных для жанра противоположностей»[6].

Инвариантная ситуация романа – выбор из нескольких возможностей, в том числе и выбор читателем интерпретации произведения.  Борхес в стихотворении «Читатели», например, понимает Дон-Кихота как читателя, не вышедшего из библиотеки и собственного двойника, который в библиотеке читает Сервантеса .

Я думаю о желтом человеке,
Худом идальго с колдовской судьбою,
Который в вечном ожиданье боя
Так и не вышел из библиотеки.
Вся хроника геройских похождений
С хитросплетеньем правды и обмана
Не автору приснилась, а Кихано,
Оставшись хроникою сновидений.
Таков и мой удел. Я знаю: что-то
Погребено частицей заповедной
В библиотеке давней и бесследной,
Где в детстве я прочел про Дон Кихота.
Листает мальчик долгие страницы,
И явь ему неведомая снится.

Что можно назвать динамическими константами «неведомой яви» романа?

В знаменитой концепции Бахтина структурными характеристиками романа называются «стилистическая трехмерность», хронотоп «незавершенного настоящего», особая «зона построения образа», приводящая к тому, что герой не совпадает с самим собой.

Перечисленные Бахтиным черты задают особый тип романной коммуникации, главными составляющими которой оказываются диалогичность и принципиальная «незавершенность».

Четвертый парадокс можно сформулировать так: в природе романной коммуникации заложена двойственность, между читателем и текстом есть дистанция (роман объемное произведение), однако эта дистанция снимается, аннулируется. По мысли Бахтина, «… в роман можно войти самому».

Вспомним, что Печорин перед дуэлью не придумал ничего лучше, как читать роман и отдаться власти текста. «Я помню, что в продолжение ночи, предшествовавшей поединку, я  не  спал ни минуты. Писать я не мог долго: тайное беспокойство мною овладело. С час я ходил по комнате; потом сел и открыл роман Вальтера Скотта, лежавший у  меня на столе: то были «Шотландские пуритане»; я читал сначала с  усилием,  потом забылся, увлеченный волшебным вымыслом… Неужели шотландскому барду на  том свете не платят за каждую отрадную минуту, которую дарит его книга?..»

Эффект необходимости читательского участия усилен тем, что роман  — «моложе письма и книги» (Бахтин), поэтому, в отличие от других жанров – постоянно подчеркивает свою письменную природу, заявляя, что состоит из  бумаги и чернил. Ю. Кристева отмечает: «романное высказывание как процесс предстает в виде <…> компромисса между свидетельством очевидца и цитацией, между живым голосом и написанной книгой»[7].

У романа есть возможность осознать чудо понимания, диалога, встречи сознаний, оживления чужого опыта, превращения «мертвых следов чужого письма» (Р. Барт) в радость познания своего внутреннего мира. В современной литературе, озабоченной проблемами коммуникации, – сюжет чтения является одним из любимых сюжетов романа.

Так в романе Итало Кальвино «Если однажды зимней ночью путник» (1979) чтение текста позволяет героям обрести жизнь и счастье.

Глава I

Ты открываешь новый роман Итало Кальвино «Если однажды зимней ночью путник». Расслабься. Соберись. Отгони посторонние мысли. Пусть окружающий мир растворится в неясной дымке. Дверь лучше всего закрыть: там вечно включен телевизор. Предупреди всех заранее: «Я не буду смотреть телевизор!» Если не слышат, скажи громче: «Я читаю! Меня не беспокоить!» В этом шуме могут и не услышать. Скажи еще громче, крикни: «Я начинаю читать новый роман Итало Кальвино!» А не хочешь – не говори: авось и так оставят в покое.

Устройся поудобнее: сидя, лежа, свернувшись калачиком, раскинувшись. На спине, на боку, на животе. В кресле, на диване, в качалке, в шезлонге, на пуфе. В гамаке, если есть гамак. На кровати. Разумеется, на кровати. Или в постели. Можно вниз головой, в позе йоги. Перевернув книгу, естественно.

Идеальной позы для чтения, ясное дело, не найти. Одно время читали стоя перед подставкой для книг. Привыкли стоять как вкопанные. Это считалось отдыхом после утомительной верховой езды. Никому еще не приходило в голову читать на скаку. Хотя мысль заняться чтением в седле, водрузив книгу на загривок или приладив ее к лошадиным ушам специальной упряжью, кажется тебе заманчивой. А что, наверное, это удобно – читать, вдев ноги в стремена. Хочешь сполна насладиться чтением – держи ноги на весу. Первейшая заповедь.

Ну вот, чего ты ждешь? Вытяни ноги, положи их на подушку, на две подушки, на спинку дивана, на подлокотник кресла, на чайный столик, на письменный стол, на пианино, на глобус. Но сначала сними тапочки. Если охота задрать ноги повыше. Если нет – надень тапочки. Только не сиди теперь с тапочками в одной руке и с книгой в другой.

Направь свет так, чтобы не уставали глаза. Желательно сделать это сразу, а то когда начнешь читать, тебя уже не сдвинуть с места. Страница не должна оставаться в тени, иначе она превратится в крошево черных букв на сером поле, неразличимых, как стая мышей. Да смотри, чтобы на нее не падал слишком яркий свет: он будет отражаться от нестерпимо белой бумаги, обгрызая оттененные кромки шрифта, словно в знойный южный полдень. В общем, заблаговременно позаботься обо всем, дабы не отвлекаться от чтения… 

Глава XII

Теперь, Читатель и Читательница, вы муж и жена. На широкой двуспальной кровати каждый из вас читает свое.Людмила закрывает книгу, гасит свет, откидывается на подушку и говорит:– Гаси и ты. Неужели не устал?Ты отвечаешь:– Еще немножко. Я уже дочитываю «Если однажды зимней ночью путник» Итало Кальвино.

 

Начало и финал текста Кальвино совпадает с началом и финалом его чтения. Следовательно, читая роман – читаем себя.

 

Примечания

[1] Бахтин М.М. Роман, как литературный жанр // Бахтин М.М. Собрание сочинений. Т. 3: Теория романа (1930–1961 гг.). М.: Языки славянских культур, 2012. С. 608–643.

[2] Михайлов А.В. Роман и стиль // Теория литературных стилей. Современные аспекты изучения / ред. А.С. Мясников и др. М.: Наука, 1982. С. 137–203.

[3] Бочаров С.Г. О композиции «Дон-Кихота» // Бочаров С.Г. О художественных мирах: Сервантес, Пушкин, Баратынский, Гоголь, Достоевский, Толстой, Платонов. М.: Советская Россия, 1985.

[4] Тюпа В.И. Дискурс/ Жанр М.: Интрада, 2013. С.79-85

[5] Тамарченко Н.Д. Русский классический роман XIX в. Проблемы поэтики и типологии жанра. М.: РГГУ, 1997.

[6] Тамарченко Н.Д. Жанр // Тамарченко Н.Д., Тюпа В.И., Бройтман С.Н. Теория литературы: Учеб. пособие для студ. В 2.т. / под. ред. Н.Д. Тамарченко. М.: Академия, 2004. Т.1. С. 371.

[7] Кристева Ю. Бахтин, слово, диалог и роман  // Французская семиотика: От структурализма к постструктурализму. М.: Прогресс, 200. С.427-458.