Корниенко С. Ю. «Живое о живом» Марины Цветаевой: границы текста и произведения

Светлана Корниенко
«Живое о живом» Марины Цветаевой: границы текста и произведения

Корниенко С. Ю. «Живое о живом» Марины Цветаевой: границы текста и произведения // Подробности словесности: сборник статей к юбилею Л. В. Зубовой. – СПб.: Свое издательство, 2016. С.178-186.

 

В ряду текстов Марины Цветаевой, посвященных собственной творческой генеалогии, особое место занимает очерк – «Живое о живом» (1932-1933). Значимость этого текста связана с актуализированным в нем моментом, важным в поэтической автоинтерпретации: вступлением поэта – юной Марины Цветаевой – в литературу. Постоянно декларируемое Цветаевой «право на субъективность» – общее место в цветаевском автометадискурсе, что вполне соотносимо с модернистским представлением о взаимосвязи текстовой и жизненной  реальности, – найдет понимание у первых читателей ее эссе. «Между тем я получила от Марины Цветаевой ее прекрасные воспоминания о нем <Волошине – С.К.>. Это миф о Максе, то есть правда о нем»[1], – пишет в письме М. С. Цетлиной Маргарита Сабашникова, первая жена М. Волошина. Именно к ней весной 1933 года обратится Марина Цветаева, обиженная на редакционную политику журнала «Современные записки», при публикации в котором первая часть очерка была значительно сокращена. Именно Маргарита Сабашникова (наряду с редактором «Современных записок» Вадимом Рудневым) и окажутся единственными установленными на данный момент читателями рукописи «Живое о живом» образца 1932-1933 года.

В настоящее время текст «Живого о живом» известен в трех редакциях. Две из них (личный экземпляр М. Цветаевой и еще одна редакция текста, переданная поэтом в 1938 году в чешский «Русский культурно-исторический музей») хранятся в РГАЛИ. Кроме того, существует еще одна редакция текста, которая хранится в Базеле[2]. Архивные материалы представляют собой оттиски / вырванные тетрадки из журнала «Современные записки» (1933, № 52–53), где в сокращении впервые было напечатано «Живое о живом», а также одну рукописную и несколько машинописных вставок, вероятнее всего 1938 года, когда текст эссе был восстановлен. Так в пражской редакции на полях оттиска появляется симптоматичная цветаевская помета: «Все ныне машинные вставки были выброшены В. В. Рудневым[3] как “неинтересные для среднего читателя”. Сейчас восстанавливаю вещь в целость, к сожалению – не от руки»[4].

Публикация «Живое о живом» в парижском журнале спровоцирует открытый конфликт автора и редактора, с активным вовлечением в него третьих лиц – М. Сабашниковой, а затем В. Ходасевича, в связи с верификацией сюжета с гротескным персонажем эссе – поэтессой Марией Папер. Реакция читателей и критиков на первую часть «Живое о живом», опубликованную в «Современных записках» (№52), свидетельствует, что цветаевский текст не был воспринят как прецедентный в контексте ее творчества (общим местом среди «цветаевоскептиков» является утверждение крайней субъективности и трансгрессивности, или «чрезмерности», ее творческого метода). Однако «Живое о живом» действительно прозвучало, как и задумывалось, – в качестве диссонанса (своеобразного contra) паритетному мнению в эмигрантской критике / литературно-политических корпорациях – о незначительности / второстепенности фигуры Волошина в поэтическом пантеоне русского модернизма[5].

Закончив работу над первой редакцией «Живого о живом», Цветаева в письме А. Тесковой от 16 октября 1932 года прояснит полемическую природу и дискурсивные установки своего текста:

 «Пишу Вам в первый же свободный день – за плечами месяц усиленной, пожалуй даже – сверх сил – работы, а именно: галопом, спины не разгибая, писала воспоминания о поэте М. Волошине, моем и всех нас большом и давнем друге, умершем в России 11-го августа. Писала, как всегда, одна против всех, к счастью, на этот раз, только против всей эмигрантской прессы, не могшей простить М. Волошину его отсутствие ненависти к Сов<етской> России, от которой (России) он же первый жестоко страдал, ибо не уехал»[6].

Комментировавшая это письмо в контексте разрабатываемой проблемы жанра и проявлений авторской идентичности Александра Смит подходит к формулировке проблемы соотношения канонической жанровой формы и творческого замысла Цветаевой:

«В этом, на наш взгляд, и заключена определенная проблема, связанная с жанровыми характеристиками ее очерка, так как задачей его является не только реконструкция быта 1910-х годов, но и выражение цветаевских представлений о творчестве в контексте дискуссий писателей и критиков русской эмиграции 1930-х годов, явно рассчитанное на самоканонизацию и подчеркивание своего активного участия в модернистской культуре России 1910-х годов»[7].

Стратегии редакторов «Современных записок» не раз обсуждались исследователями культуры русского зарубежья, в качестве примера можно привести работы С. Карлинского (Karlinsky S.: 1985) и А. Смит (Смит А.: 2012), в которых этой теме уделено значительное место. Однако представление редакторов журнала в контексте их неполного профессионального соответствия было характерно не только для Цветаевой, но и для ее коллег по литературному цеху. Такой консенсус в оценке редакторов «Современных записок» отмечали многие исследователи. В частности, Дж. Малмстад, специальный интерес которого был связан с взаимоотношениями Вл. Ходасевича с журналом, резюмирует: «Для Ходасевича и Берберовой, да и для многих других сотрудников журнала, редакторы были общественными деятелями, мало понимающими в вопросах литературы и ничего не научившимися понимать (вечная тема в письмах Марины Цветаевой)»[8].

Действительно, общим местом в цветаеведении является представление о том, что сокращения и редакторская правка цветаевских текстов связаны с экстралитературными фактами, прежде всего с политическими и идеологическими пристрастиями редакторов «Современных записок». Осенью 1933 года Цветаева именно в таком ключе будет оценивать работу литературного отдела «Современных записок»:

«А стихов моих, забывая, что я – поэт, нигде не берут, никто не берет – ни строчки. “Нигде” и “никто” называются “Последние новости” и “Современные записки”, – больше мест нет. Предлог – непонимание меня, поэта, – читателем, на самом же деле: редактором, а именно: в Последних новостях – Милюковым, в Современных Записках – Рудневым, по профессии – врачом, по призванию политиком, по недоразумению – редактором (NB! Литературного отдела)»[9].

Вернемся к непростой истории публикации цветаевского эссе «Живое о живом». Известно, что текст был значительно сокращен редактором В. Рудневым в процессе подготовки к публикации. Ведущей причиной, с нашей точки зрения, при принятии решения о судьбе того или иного эпизода был комплекс жанровых установок, предъявляемых к мемуарному очерку. В такой логике неверифицируемыми закономерно оказываются моменты, свидетелем которых не являлся автор воспоминания. Неудивительно, что в «серую зону» жанра, предполагаемого редактором, закономерно попадает детство Волошина и годы гражданской войны. Косвенное подтверждение тому в одном из ответных писем Цветаевой к В. Рудневу, по контексту которого понятна суть вопросов редактора:

«(Если бы знали, как цинически врет <подчеркнуто два раза> Георгий Иванов в своих “воспоминаниях”, всё искажая! И всё ему сходит с рук! Но раз он на меня нарвался – и ему досталось по заслугам.)

Ответьте, пожалуйста, когда крайний срок корректуры. Если тотчас – разоритесь на pneu, я тогда заменю “Ходасевича” просто “поэтом”»[10].

Вопрос Руднева связан с эпизодом «Живое о живом», в котором Цветаева помещает рассказ Волошина о встрече Ходасевича с гротескной поэтессой Марией Паппер. Через небольшое время Цветаева обращается с просьбой верифицировать рассказ Волошина к герою своего эссе – Ходасевичу. О положительном результате, то есть подтверждении воспоминания и, заодно, примирении с Ходасевичем[11], она напишет в следующем письме своему редактору:

«Все это потому, что нашего полку – убывает, что поколение – уходит, и меньше возрастнóе, чем духовное, что мы все-таки, с Ходасевичем, несмотря на его монархизм (??) и мой аполитизм: гуманизм: МАКСИЗМ в политике, а проще: полный отворот (от газет) спины – что мы все-таки, с Ходасевичем, по слову Ростана в передаче Щепкиной-Куперник: – Мы из одной семьи, Monsieur de Bergerac! Taк же у меня со всеми моими “политическими” врагами – лишь бы они были поэты или – любили поэтов.

А в общем (Мария Паппер – Ходасевич – я) еще один акт Максиного миротворчества. Я его, кстати, нынче видела во сне всю ночь, в его парижской мастерской, где я никогда не была, и сама раскрывала окно и дверь от его астмы»[12].

Именно в этом письме Цветаева раскрывает как контекстуальное поле своего «аполитизма» (синонимом становится «гуманизм», а антонимом – партийность, то есть мир «газет»), так и его генеалогию, прямо возводимую к Волошину[13].

С нашей точки зрения, политические и идеологические причины редакторских сокращений трудно игнорировать, так как и М. Вишняк, и В. Руднев, действительно, профессионально были связаны с политической, а не эстетической сферой. Однако анализ изъятых и оставленных эпизодов «Живое о живом», то есть конкретная эдиционная практика литературного отдела журнала, показывает, что ведущими оказываются все же эстетические представления о жанровой природе мемуарного текста. В скобках заметим, что эти представления предстают предельно архаизованными, с установкой на невозможную для модернистов жанровую «чистоту», что в результате закономерно приводило к конфликту писателей и редакторов, с обвинением последних в целом ряде «преступлений против искусства» – от политической ангажированности до эстетического дилетантизма. 

В пользу не-политического характера редакторской правки (в случае Марины Цветаевой) можно привести множество аргументов (от переписки редакторов «Современных записок», из которой мы узнаем о ее высоком статусе в журнале, до наблюдений за конкретной эдиционной практикой – характером сокращений, предложенных Рудневым). Так во второй части журнальной публикации «Живого о живом» оставлен без изменений фрагмент, в котором рассказчик узнает о смерти Волошина чуть ли не за утренним чтением советского партийного официоза:

«16 августа читаю в “Правде”: 11 августа в 12 часов пополудни скончался в Коктебеле поэт Максимилиан Волошин, –  т. е. как раз в тот час, когда я в кламарской лавчонке торговала Бальзамо»[14].

Самопрезентация Цветаевой в качестве постоянной читательницы советского официоза, представленная в эссе будто бы между прочим, связана с авторской установкой на создание триггеров, определенных зон раздражения / дискомфорта для эмигрантской критики. Не случайно, по просьбе Цветаевой в «Современных записках» был сохранен эпизод из воспоминаний М. Москвина, печатавшихся в течение года в газете «Последние новости», который поэт включит в раздел «Последнее видение», пусть и с изменением характеристики их автора с «проходимца» – в рукописи на «бытописца» – в журнале. Помещение текста с уничижительным представлением коктебельского затворника в контекст цветаевского эссе с «планетарным» образом Волошина – откровенный выпад в сторону милюковских «Последних новостей» и последовательно формируемого газетой посмертного облика поэта. Заметим, что эти потенциально конфликтогенные эпизоды в конечном итоге вошли в журнальную публикацию.          

Благодаря заступничеству М.С. Сабашниковой[15] Цветаева восстановит в журнальной публикации несколько значимых разделов очерка, изъятых в присланной журнальной верстке. Прежде всего, «самых ценных», – по цветаевскому утверждению, – «эпизодов»: «Макса и Революцию» а также финал всего эссе – «его конца и всего конца»[16].     

Действительно, история публикации «Живого о живом» в парижском журнале «Современные записки» сопровождалась драматической перепиской с редактором журнала Вадимом Рудневым. Отвечая обиженному «интервенцией Сабашниковой» редактору, Цветаева настаивает, как любой «сильный автор», не только на целостности своего текста и – на уровне метафор творчества – травматичности редакторских конъюнктур по отношению к тексту как инвалидизируемому «телу», но и проговаривает автоинтерпретационность всего своего замысла:  

«Голубчик, поймите меня, вся моя рукопись с первого слова и до последнего – дружеское и поэтическое видение явления, нельзя от поэта ждать «объективной оценки», за этим идите к другим, поэт есть усиленное эхо, окрашивающее отражение, вещь плюс я, т.е. плюс – страсть. В этой рукописи двое живых: Макс Волошин и я, и вещь так же могла называться «Живая о живом». Я – без конца рукописи, без итога, без апофеоза – НЕ Я»[17].

 Усиленный Цветаевой пушкинский аспект автоинтерпретации – поэта как «эха», «окрашивающего» и «усиливающего» «отражение»[18], чрезвычайно важен для Цветаевой 1933 года именно в генеалогическом плане, актуализирующем пушкинское самоопределение в качестве источника ее уникальной поэтической позиции.

В ряд так и не отвоеванных у редактора среди других журнальных сокращений[19],  генеалогически значимых для поэта, попало «все детство Макса», развернутый и наполненный литературными аллюзиями («старуха с профилем Гете») портрет матери поэта, а также история волошинской семьи. В письме к своему многолетнему чешскому адресату А. Тесковой, уже по поводу следующего текста, столь же тяжко проходящего через горнило «Современных записок» – «Дома у Старого Пимена» (1933) – Цветаева огорченно заметит: «Вообще, это была долгая и последняя надежда, но не могу, чтобы вещь уродовали, как изуродовали моего Макса, выбросив все его детство и юность его матери– всего только 10 страниц. Им 10 страниц, а мне (и Максу, и его матери, и читателю) целый живой ущерб»[20].

А в ультимативном письме в редакцию «Современных записок», обобщая плачевные для издательской судьбы своих текстов итоги 1933 года, Цветаева будет настаивать на праве поэта на целостность своего текста, преимуществе поэта как прозаика над чистым прозаиком, локально – особой значимости в биографии поэта «детства» / «колыбели» как периода поэтического «предсуществования»:

«Проза поэта — другая работа, чем проза прозаика, в ней единица усилия (усердия) — не фраза, а слово, и даже часто — слог. Это Вам подтвердят мои черновики, и это Вам подтвердит каждый поэт. И каждый серьезный критик: Ходасевич, например, если Вы ему верите. <…> Сократив когда-то мое “Искусство при свете совести”, Вы сделали его непонятным, ибо лишили его связи, превратили в отрывки. Выбросив детство Макса и юность его матери, Вы урезали образ поэта на всю его колыбель, и в первую голову — урезали читателя»[21].

В журнальном оттиске первой части «Живое о живом» («Современные записки», 1933, №52, с. 238–261) места сокращений отмечены типографским способом – отточиями (с. 244, 254, 256, 257), любопытно, что во второй части («СЗ», 1933, № 53, с. 215–250), которая была опубликована в ситуации открытого конфликта автора с редактором, такие отметки отсутствуют. В личном экземпляре МЦ и базельской редакции отсылки к сокращенным страницам в первой части журнальной публикации содержатся в рукописных пометах на вставках. В чешской редакции, которая (предположим, исходя из степени глубины авторской правки) была подготовлена и отослана В. Ф. Булгакову первой, Цветаева оставляет одно отточие (с. 257) невосполненным, за счет слияния второй и третьей вставки (с.256).

В целом пражский вариант, как самый ранний и не подвергавшийся поздней ревизии содержит минимальную в отличие от домашней и базельской версии текста правку и значительно отличается от других вариантов количеством вставок – их семь, в отличие от других вариантов (базельская редакция, как и экземпляр МЦ содержат 8 вставок). Сравнительный анализ этих фрагментов позволяет выявить поступательный отказ Цветаевой от такой композиции текста: так в базельской машинописи Цветаева выделяет еще одну – восьмую вставку (по счету – третью), вычеркивая фрагменты второй вставки пражской редакции[22]. В домашней же машинописи текст третьей вставки представляет собой машинописный текст без чужеродных фрагментов, которые необходимо вычеркнуть. Таким образом, если в базельской редакции мы сталкиваемся с отказом Цветаевой от семи вставок в пользу восьми, то  в экземпляре Цветаевой – эта установка закрепляется.

Минимальная филологическая рефлексия над характером вставок в пражской редакции, позволяет признать правоту Цветаевой, отказавшейся от такого решения в базельском варианте и закрепившей ее в своем экземпляре. Пражский вариант вставки № 2 был воспроизведен в издании эссе «Живое о живом», осуществленном силами сотрудников РГАЛИ и Дома-музея М. Волошина в Коктебеле  [«В одном потоке бытия…»: 2013: 73–75][23].

Вставка № 2 начинается со слов «Уже одно, тоже полушуточное, но здесь скобка о шутке…» и заканчивается – «Над безрылым, чернилом, увесистое К, т.е. бескрылый». На тематическом уровне текст гомогенен, так как посвящен «полюбленным стихам Макса», коллективному чтению и интерпретации. В пражской редакции тематическое единство фрагмента нарушается немотивированно введенным (после шуточного разговора о «двух головах», отраженных в воде, и «двух пар голов крупного рогатого скота») автономным эпизодом, начинающимся со слов – «Но тут уместен один рассказ матери Макса…» и заканчивающимся «страшным дворником – Зевесом». Шуточная история женитьбы «дворника Волошина» на «царевне» Маргарите Сабашниковой, о которой до этого эпизода (в пражской редакции) не было сказано ни одного слова,  гораздо уместнее звучит на своем прежнем месте (вместо отточий на странице № 257 журнальной публикации), после слов, где вводится поэтический текст Волошина, ей посвященный: «А эту царевну Таиах воочию вскоре увидела в мастерской Макса в Коктебеле: огромное каменное египетское лицо улыбающееся женское лицо, в память которого и была названа та, мне неизвестная, любимая и оставленная земная женщина» [Там же: 76]. Далее в журнальном оттиске, положенном в основу этой редакции наблюдается невосполненное отточие, где как раз-то и «уместен один рассказ матери Макса» [Там же: 74] – о комическом мезальянсе.       

Следующий актуальный вопрос связан с датировкой произведения. Во всех сохранившихся редакциях указаны дата и место окончания работы над текстом – «Кламар, 27 февраля 1933 года», что косвенно подтверждается и перепиской поэта, и газетным источником – фрагментом из воспоминания беглеца из Советской России М. Москвина «Хождение по ВУЗам»[24], использованным Цветаевой в финале произведения. Однако стоит отметить, что первая – не дошедшая до нас – редакция «Живого о живом» уже существовала в 1932 году. В октябре 1932 года Цветаева выступала с произведением перед парижской публикой, а два варианта синопсиса ее выступления, опубликованных в «Последних новостях» – последовательно 9 и 13 октября 1932 года, свидетельствуют о том, что композиционно эссе сложилось уже к этому времени:

«13 октября в Доме Мютюалита (24, рю Сан-Виктор, зал К) Марина Цветаева прочтет свои воспоминания о поэте Максимилиане Волошине “Живое о живом”.

Краткое содержание: Первая встреча – Удачные стихи и неудачный подарок – Черубина де Габриак – Мифотворчество – Как меня Макс подарил или проиграл – Мать Макса – Детство Макса – Вход с Максом в Аид – Макс и собаки – Поэтесса Мария Паппер – С Максом у екатерининских колонистов и т. д.

Начало в 9 час. веч. Билеты при входе»[25].

Таким образом, в истории русской культуры эссе «Живое о живом» зафиксировано во множестве вариантов. Первые из них (текст, прочитанный Цветаевой на литературном вечере, и сокращенная версия, опубликованная в «Современных записках») были известны современникам, поэтому для изучения рецепции произведения Цветаевой необходимо использовать именно журнальную публикацию. Следующие авторские варианты (рукопись 1932–1933 года, а также машинопись, сданная в журнал, и корректуры текста) утрачены. В маргиналиях на полях журнальных оттисков Цветаева проставляет в качестве даты «окончательной правки» – «5 апреля 1938 года»[26], оставляя не проясненной ситуацию с источником, заложенным в основу машинописей. Косвенное указание на то, что текст, который был положен в основу машинописей, относится все же к 1932–1933 годам, содержится в цитатном фоне эссе, а так же в черновых тетрадях, относящихся к времени написания произведения[27]. Так в составе четвертой машинописной вставки, посвященной Елене Оттобальдовне Кириенко-Волошиной и детству поэта, появляются следующие строки:

«О ее тогдашней красоте. Возглас матроса, видевшего ее с одесского мола, купающейся:  – И где ж это вы, такия красивыя рóдитесь?! – самая совершенная за всю мою жизнь словесная дань красоте, древний возглас рыбака при виде Афродиты, возглас – почти что отчаяния! перекликающийся во мне с недавними строками пролетарского поэта Петра Орешина, идущего полем:

Да разве можно, чтоб фуражки

Пред красотой такой не снять?»[28].

   «Недавние строки» Петра Орешина из стихотворения «Себя давно мы разлюбили…», которые воспроизводит Цветаева, напечатаны в составе поэтического сборника «Вторая трава», вышедшего в конце 1933 года. Однако подборка стихотворений Орешина, включающая и этот текст, была опубликована летом 1932 года в журнале «Новый мир»[29]. Этот факт позволяет определить год источника текста произведения, по которому были сделаны  машинописи, в качестве второй половины 1932 года, когда строки Орешина были, действительно, «недавними». В 1938 году Цветаева вносит в текст 1932 года новую правку. Например, в четвертой вставке в трех редакциях наблюдается порядка 26 разночтений, большая часть которых была внесена рукой Цветаевой во время последней правки текста, однако аспекты поэтики эссе «Живое о живом» существенно корректируются только в трех случаях.

Комплекс всех этих обстоятельств позволяет поменять датировку произведения с 1932 года, как это обозначено в Собрании сочинений Цветаевой, на 1932–1933 годы, так как авторская дата окончания работы над текстом подтверждается и другими источниками[30].

Кроме того, в генетическом досье произведения нужно учитывать и анализировать существенный слой правки 1938 года (вероятно, к слою 1938 года можно отнести значимые разночтения на уровне авторской правки). Отдельный большой вопрос – прагматические установки и, следовательно, статус многочисленных авторских помет на полях журнальных оттисков, их отношение к тексту произведения «Живое о живом». Решение вопросов, связанных с их статусом (паратест, или авторский комментарий, vs. пометы на полях), актуально в практическом плане, в подготовке текста произведения к публикации и утверждения его границ. Но этот актуальный, в том числе и в практическом смысле, вопрос мы оставим для следующей статьи.        

Примечания

[1] Цветаева М.И. Надеюсь – сговоримся легко: переписка с В. Рудневым. М., 2005. С.145. Курсив наш. – С.К.

[2] Благодарим Е. И. Лубянникову за предоставленную возможность работы с копией базельской редакции эссе «Живое о живом» из ее домашнего архива, а также подробные объяснения, связанные с непростой историей публикации произведения. Отметим, что базельская редакция текстуально приближена к экземпляру Марины Цветаевой.  

[3] Редактором «Современных записок». – С. К.

[4] РГАЛИ. Ф. 1190. Оп. 2. Ед. хр. 83. Л. 80 об. Атмосферу, в которой Цветаева весной и летом 1938 г. занималась бесконечным умножением своих текстов – перед отъездом и страшной войной, передают ее личные письма. Например, письмо Цветаевой, адресованное Ариадне Берг от 5 мая 1938 г.: «Простите, что не приветствовала Вас на Пасху, но я о Вас думала. Я страшно занята правкой своих оттисков – все это лежало и ждалó – и дождалось. Иных – по 8 экземпляров, т. е. одну опечатку нужно исправлять 8 раз, а опечаток – груда: кишит! Живу в кухне, где единственный большой стол, с которого изгнала все кухонное, – живу между (Вашим!) продовольственным ящиком – и рукописным – и все время ими ошибаюсь и все время о них ударяюсь» (Цветаева М. И. Собрание сочинений: В 7 т. М., 1998. Т. 7. Кн. 2. С. 108).

[5] Актуальные для М. Цветаевой литературные некрологи представлены в нашей монографии: Корниенко С. Ю. Самоопределение в культуре модерна: Максимилиан Волошин – Марина Цветаева. М., 2015. С. 367-382.

[6] Цветаева М. И. Письма к Анне Тесковой. Болшево, 2008. С. 165. Курсив Цветаевой.

[7] Смит А. Мемуарный очерк Марины Цветаевой Живое о живом (1932 г.) в контексте мифотворческих тенденций российского и европейского модернизма 1910х–30х годов. С. 171–172.

[8] Малмстад Дж. Владислав Ходасевич и «Современные записки» // Вокруг редакционного архива «Современных записок» (Париж, 1920–1940) / Под ред. О. Коростелева и М. Штрубы. М., 2010. С. 190

[9] Цветаева М. Письма к Анне Тесковой. Болшево, 2008. С. 174.

[10] Цветаева М. И., Руднев В. В. Надеюсь – сговоримся легко. С. 26. Письмо от 11 июля 1933 г.

[11] См. жесткое высказывание Цветаевой о Ходасевиче 1927 г.: «Да, Вы наверное знаете, что Неандер (монархист, председатель Орэсо, участник Зарубежного съезда и прочая – прочая – прочая) перешел к большевикам, а Ходасевич (друг и сотрапéзник Горького, посетитель коммунистических кремлевских журфиксов, – затем сотрудник Дней – затем “Последних новостей”) – в  Возрождении Struve (Струве). Оба продались» (Цветаева М. И. Письма к Анне Тесковой. С. 59).

[12] Там же. С. 27. Письмо от 19 июля 1933 г.

[13] Важность для Цветаевой автоинтерпретационных рядов подчеркивается авторскими знаками препинания (система двоеточий), а также прописными буквами.

[14] Современные записки. 1933. Кн. 33. Октябрь. С. 246. Согласно волошинской летописи сообщение с таким временем смерти появилось 14 августа не в «Правде», а «Известиях» (Купченко В. П. Труды и дни Максимилиана Волошина. Т. 2. С. 524).

[15] Переписка Цветаевой и Сабашниковой не сохранилась, содержание ее опосредованно возможно реконструировать по переписке Цветаевой с третьими лицами, в том числе с редактором «Современных записок» В. Рудневым.

[16] Цветаева М.И. Надеюсь, сговоримся легко. С.19.

[17] Цветаева М. Надеюсь – сговоримся легко: переписка с В. Рудневым. С.22. Здесь и далее, кроме оговоренных случаев, курсив Цветаевой.

[18] Ср. с цветаевским высказыванием автометаинтерпретационное стихотворение А.С. Пушкина «Эхо»: «На всякой звук / Свой отклик в воздухе пустом / Родишь ты вдруг. / Ты внемлешь грохоту громов / И гласу бури и валов, / И крику сельских пастухов — / И шлешь ответ; / Тебе ж нет отзыва… Таков / И ты, поэт!».

[19] Самая объемная журнальная конъюнктура приходится на раздел «Коктебель»: от строк «Елена Оттобальдовна Волошина. В детстве любимица Шамиля» – по «Так и остались М.А. с мамашей одни без немца, а зато в полном согласии и без всяких неприятностей».  Здесь и далее основной корпус текстов Цветаевой приводится по изданию: Цветаева М.И. Собрание сочинений: В 7 т. М., 1998.  СС7. Т. 4. Кн.1., С.183-188. Ср.: Современные записки. 1933. №53. С. 215-217.  

[20] Цветаева М.И. Письма к А. Тесковой… С. 179.

[21] Цветаева М.И. Переписка с В. Рудневым… С. 39-40.

[22] В основе всех вставок № 2 (к странице № 256 журнальной публикации «Живого о живом») лежит одна машинопись, различается рукописная правка и границы вставки. Вставка № 3 (к странице № 257, отсутствующая в пражской редакции) в базельской редакции представляет собой фрагмент второй страницы той же машинописи, что и вставка № 2 пражской редакции, но с вычеркнутыми рукой МЦ фрагментами вставки № 2). В экземпляре МЦ в основу вставки № 3 положена новая машинопись, вероятнее всего несколько более поздняя по времени создания. 

[23] К сожалению, это издание «Живое о живом» нельзя признать текстологически корректным, так как, по неизвестным для нас причинам машинописные вставки из пражской редакции (и на вставках, и на журнальных оттисках пражской редакции стоит штамп «Русского культурно-исторического музея») были смешаны с журнальными оттисками из экземпляра М. Цветаевой. Такой немотивированный подход является нарушением авторской воли, так как «кейсы» «Живого о живом», отправленные разным адресатам, были скомплектованы непосредственно автором. Эта же ошибка была воспроизведена в электронной публикации архивных комплектов эссе в проекте РГАЛИ: URL:  http://tsvetaeva.literature-archive.ru/ru/node/90 (дата обращения: 01.08.2016).

[24] Москвин М. Хождение по ВУЗам – ХХI // Последние новости. 1933. 16 января. № 4317. С. 2.

[25] О М. Волошине: Доклад Марины Цветаевой // Последние новости. 1932. 9 октября. № 4218. С. 4. Другой, дополняющий вариант «краткого содержания»: «Первая встреча – Как меня Макс подарил или проиграл – Мать Макса – Детство Макса – Вход с Максом в Аид – Мифотворчество. – Миротворчество – Встреча 14 года – Октябрь 17 года и последняя встреча – Макс и война – Макс и революция – Конец матери поэта – Конец поэта» (О М. Волошине. Доклад Марины Цветаевой // Последние новости. 1932. 13 октября. № 4222. С. 4).

[26] РГАЛИ. Ф. 1190. Оп. 2. Ед. хр. 83. Л. 30.

[27] См., к примеру фрагмент вставки № 8 (экземпляр Цветаевой и базельская редакция) и вставки № 7 (чешская редакция): Цветаева М. И. Красная тетрадь / Сост., подг. текста, примечания Е. И. Лубянниковой и А. И. Поповой. СПб., 2013. С. 60.   

[28] РГАЛИ. Ф. 1190. Оп. 2. Ед. хр. 83. Л. 55. Грамматика, орфография и пунктуация М. Цветаевой. Курсив соответствует авторским подчеркиваниям.

[29] Орешин П. Лирика // Новый мир. 1932. № 7/8. С. 137–138. Благодарим И. Е. Лощилова за помощь в уточнении даты первой публикации.

[30] См., например, письма Цветаевой своему редактору В. Рудневу от  12 января 1933 г.  Вместе с письмом поэт посылает редактору первую часть «Живого о живом», попутно сообщая о том, что вторая часть «еще не переписана» (Цветаева М. И., Руднев В. В. Надеюсь – сговоримся легко: Письма 1933 – 1937 / Издание подготовлено Л. А. Мнухиным. Предисл. В. К. Лосской. М., 2005. С. 14). Однако вторая часть текста будет отправлена редактору только в конце февраля, причем с существенными дополнениями (Там же. С. 16; письмо Цветаевой от 2 марта 1933 г.).