Город на Волге: мифология и семиотика Костромы

Ценные тезисы лекции Светланы Ромащенко о Костроме для тех, кто пропустил или продолжает размышлять об этом топосе.

Шведский географ Торнстон Хегерстран сказал, что мир – это только «гобелен, вытканный историей». Образ гобелена интересен тем, что он соединяет в себе и представление о целом (рисунок, образ, целостность) и семантику ткани, сотканной из линий. Процесс одичания человека в войнах и революциях, по словам М.Ямпольского, связан со слепым безостановочным движением, лишенным космографического созерцания. Такое движение приводит к утрате памяти. Тем интереснее для современного человека такие пространственно-семиотические представления, которые позволяют в процессе восприятия раствориться, развернуться в поверхностном зрении в сторону живых воплощений «прошлого здесь и теперь». В рамках нашей темы идеальным объектом созерцания может стать маленький провинциальный город с богатой и семантически емкой историей, ровесник Москвы, который был сожжен и отстроен заново, к середине 17 в был третьим городом по величине после Москвы и Ярославля, а затем и центром полотняной промышленности (вот и пригодился образ сотканного из нитей гобелена).
Во многих местах России справляется обычай похорон Костромы, отмечающий проводы весны. В календарной обрядности Кострома выступает как главный персонаж ритуалов троицко-купальского цикла. Мифологические коннотации подчеркивают двойственную природу семиотического явления: это мужское и женское (Кострома и Купала), огненное и «влажное», серьезное и профанное, связанное не только с именем, но и с историей.
Мифологизация Костромы связана также с темой жертвы и самопожертвования, в том числе в популярных исторических сюжетах. Сакрализованный символ города – Ипатьевский монастырь – воспроизводит в своей легендарной истории двойственность пространства города и монастыря-крепости. В 1609 г. осада крепости, где засел отряд приверженцев Лжедмитрия, закончилась самопожертвованием двух костромичей, подорвавших участок крепостной стены. А в марте 1613 г. в монастыре проживала мать первого из династии Романовых царя Михаила, ради которого была принесена более знаковая, ставшая достоянием массовой культуры жертва – подвиг Ивана Сусанина.
В поэме Н.Некрасова «Кому на Руси жить хорошо» читаем:

Стоит из меди кованный,
Точь-в-точь Савелий дедушка
Мужик на площади.
-Чей памятник? «Сусанина».

Тому, кто не видел памятника в Костроме, трудно догадаться, что сделал с ним Некрасов. Он «выпрямил» коленопреклоненного Сусанина, который в памятнике Демут-Малиновского обращался к бюсту царя Михаила Романова, стоя на коленях. Однако факт налицо: Иван Сусанин родился в местах, упоминаемых в поэме, т.е.в домнинской вотчине бояр Романовых и в 12 верстах от деревни Молтвино, где родился О.И.Комиссаров, дернувший за руку Д.Каракозова и спасший от его выстрела царя Александра II. В совокупности с жертвенными коннотациями обряда и рядом исторических фактов получается интересная, полная перекличек и сопоставлений история симулятивных и подлинных жертвоприношений. Роль Сусанина, которого в советские годы стремились уничтожить вместе с низвергнутым (брошенным в Волгу!) его памятником, была пересмотрена и ремифологизирована на новой основе.
Внутренняя форма слова «Волга» и название второй реки, связанной с городом и совпадающей с ним по имени – Кострома (Костромка) –соединяют несоединимое (влага и костер) и определяют в пространственном плане картину мира.
Сюжеты пьес Островского, связанные с Волгой, включают подспудно возникшие параллели с пространственными аспектами драмы, которую разыгрывает героиня на фоне «руин» с «геенной огненной» переживая потрясение от «темного» взгляда со стороны (из импровизированного зрительного зала). Желание Тихона увести жену со «сцены» встречает противодействие со стороны «темного» двойника «чистой» ипостаси Катерины – Материи и Плоти, Марфы, хранительницы Города в Городе.
Если представить «женскую» природу города как культурную универсалию, провинциальный город Кострома окажется не только специфическим профанным «двойником» своей грандиозной сестры – Москвы, но и воплотит в литературных сюжетах некую общую для всех приведенных примеров идею «жертвоприношения», которое связано не только с огнем и водой, но и с растворением в других «текстах» самое идею универсализма городского пространства, поддержанного и литературными, и сугубо мифологическими кодами.
«Город на Волге» обретает статус не окультуренного, «живого» пространства, а наоборот, синхронизируется с представлениями о «дикой», разнузданной жизни, от которой можно освободиться только ценой самоубийства (неудавшегося в «Лесе» у Аксюши, и разделяющего душу и тело в «Грозе» у Катерины). Аксюша выбирает не театр, а жизнь, Катерина же доигрывает последний акт, бросаясь сверху вниз, в Волгу. Кстати, именно костромичи вплоть до начала 20 в. готовы были показать именно то место, где произошла трагедия.