Париж изнутри: тезисы

Предлагаем всем желающим для реконструкции нашей «парижской» встречи основные тезисы лекции Натальи Ласкиной, состоявшейся 21 октября 2015 г. 

Устойчивые образы Парижа прочно вошли в популярную культуру, хотя нередко они созданы взглядом со стороны, точкой зрения туристов и эмигрантов, а не самой французской культурой. В Париже, созданном французской литературой, важно постоянное высвечивание того, как город превращается в фетиш. В XIX веке это больше связано со статусом Парижа как мировой столицы, куда стремятся в поисках успеха и новизны. В ХХ веке – с эстетизацией и «музеефикацией» Парижа, притягивающего туристов.

Под влиянием Вальтера Беньямина, в чьих работах Париж как «столица девятнадцатого столетия» неотделим от Бодлера как первого современного поэта, современные прочтения Парижа всегда подразумевают, что, несмотря на древность реального города, Париж-текст рождается по-настоящему в XIX веке. Действительно, в литературе этого времени изобретается язык описания нового – урбанистического, индустриального и капиталистического – мира.

Константой во всех версиях литературного Парижа стало доминирование публичных пространств, где рядом оказывается множество незнакомых людей, мест встреч, столкновений и совместного действия – вокзалы, пассажи, рынки, театры, публичные дома. Однако главное в образе столицы XIX века – не архитектурные объекты и зоны городского пространства, а новое видение человека в городе. Подлинно парижский персонаж – это «толпа», и бодлеровские слова об «искусстве наслаждения толпой», перевернувшие представление о месте поэта в толпе, не зря сказаны в цикле под названием «Парижский сплин».

Для Парижа толпа означает еще и революцию, уличную войну. Мертвые тела незнакомцев на баррикадах – навязчивый мотив многих французских текстов XIX века, другая сторона образа города-встречи. В «Парижской оргии» Рембо слова о красоте Парижа обращены к истерзанному, полумертвому телу города после Кровавой недели.

Герои французских романов тоже постоянно попадают в толпу, проводят время на улицах и в транспорте. В Париже их взгляд редко поднимается вверх, и даже восторженные провинциалы не замечают «достопримечательностей». (Даже в «Соборе Парижской Богоматери» Гюго для повествователя, человека XIX века, собор уже мертв, смысл его утрачен для парижан вместе с языком средневековья).

Множество сюжетов о завоевании Парижа повторяют одну схему: столица губительна для амбициозного героя, который потеряет или состояние, или идеалы, а часто и жизнь. Эталон такого сюжета – в романе Бальзака «Утраченные иллюзии». Герой романа, юный поэт, ошеломлен Парижем в классической сцене въезда провинциала в столицу – но все его внимание приковано к лавкам портных. Его парижская история начинается со стремительного освоения рынка и ведет неизбежно к попыткам найти себе место в качестве товара.

История о попытках завоевать Париж окончательно иронически разрушается в романе Флобера «Воспитание чувств». Тяга к Парижу флоберовского Фредерика Моро реализуется только в «бесконечных прогулках» в ожидании настоящего события, которое заведомо не может случиться. При этом все перемещения героя из провинции в столицу и обратно мотивированы не столько его волей к успеху, сколько его положением на всеобщем рынке.

Образ города-рынка буквализуется в романе Золя «Чрево Парижа» (1873), действие которого сконцентрировано на новом для героев рынке Ле Алль. Метафора города как организма у Золя исполнена с максимальной физиологической точностью: «исполинские челюсти» Парижа перемалывают вместе с товарами рынка и самих горожан. В то же время снижается и идея города как эстетического объекта: Клод, герой-художник, восторженно описывает красоту рынка, не замечая, «что красота эта съедобна» и что его собеседник на грани голодного обморока. Антиромантический пафос героя, уверенного, что надо писать капусту, а не соборы, оказывается лишь очередной фазой фетишизации Парижа.

Именно демифологизация и деэстетизация Парижа значима для многих французских авторов в ХХ веке. Один из лучших примеров – книга Рэмона Кено «Зази в метро» (1959) и ее экранизация, снятая Луи Маллем. Кено суммирует опыт сюрреалистской прозы в комическом романе о путешествии ребенка. Зази грубо отвергает все знаки «прекрасного Парижа», но приключения героини, которой никак не удается попасть в метро, превращают туристические объекты в игровую площадку, и город-музей заново обретает движение и жизнь.

Протеже Рэмона Кено, Патрик Модиано, – пожалуй, самый внимательный к Парижу современный французский писатель. В романе «Улица темных лавок» и название книги, и конечная цель поисков – улица в Риме, но ключ к тайне героя, потерявшего память, – в истории Парижа, так как личный сюжет героя привязан к оккупации, и его личная  амнезия ассоциируется с «темным местом» парижской истории, превращением города в опасное и чужое для его обитателей место. Во всех парижских эпизодах обыгрывается контраст света и темноты, с вспышками света (фонарей, свет в подъезде) на темных улицах сравниваются озарения-воспоминания. Так Париж-текст, темный «город света», становится идеальным воплощением одной из постоянных тем и главных метафор французской культуры – высветления, выведения наружу, прояснения темных мест.