Берлинские хроники

Предлагаем вам основные тезисы прошедшей лекции Светланы Корниенко для воссоздания атмосферы «русского» поэтического Берлина 1920-х годов.

В культурном образе Берлина 1920-х годов запечатлено два аспекта города:

– природный (зеленый город с липовыми аллеями, звериный рай – район ZOO);

– урбанистический / технологический (метро, городские электрички, поезда, трамваи – без зон отчуждения от городской среды, берлинская кинофабрика и т. д.).

Одна из форм обживания чужой среды – культурная колонизация – «русский Берлин» пишется поверх немецкого (Курфюстандамм именуется «Неппским проспектом», Тауэнцинштрассе – Кузнецким мостом, Шарлоттенбург – Петерсбургом).

В качестве культурной проекции русский Берлин несет след двух русских городов: Москвы (в аспектах «огромности», «многолюдности», «деловитости») и Петербурга («каменности» и «эсхатологичности»). В сезон 1923–1924 годов Берлин оспаривал место столицы русского зарубежья у Парижа (дискуссия в эмигрантской прессе), виртуально реставрируя устройство Российской империи (с двумя столицами – бывшей и нынешней, провинциями и т.д.). «Внутренние города» русских литераторов-эмигрантов в той или иной степени конструируются вокруг этого культурного стереотипа. К примеру, в стихотворении М. Цветаевой «Берлину» (1922) город неожиданно приобретает черты, восходящие к переживанию Петербурга И. Анненским («оставленность светозарная», «сиротство» и пр.). Непосредственно берлинскими культурными чертами в поэтике цветаевского города станет соединение «звериной» и «театральной» составляющей в эффектном сравнении – «копыта как рукоплесканья», а также образ «города – казармы».

Самый устойчивый «внутренний город» продемонстрирует А. Белый. Его образ Берлина орнаментируется (точно так же, как Петербург, а затем Москва) при помощи египетских мифопоэтических образов («песьеголовые человечки», «суд Осириса» и пр.). В памфлете «Одна из обителей царства теней» (1924), выпущенном по возвращению в Советскую Россию в Ленинградском Госиздате, Белый мизантропически следит за ночной / теневой жизнью берлинских обитателей. Риторические установки решаются в узнаваемых политических конвенциях ультраправого дискурса. Поэт переживает «гибель» / «порчу» «великой культуры» «фокстротопоклонниками», нашествие чужих колоний (русских и «символического негра»): «Черный интернационал распространил свои яды на Германию, но центр его Франция». Как образцовый художник младосимволистского склада поэт проходит сквозь ад берлинских «танцулен»: « … это тот самый песьеголовый человек … тут он, схватив вас под руку, обдает вас коньячными испарениями рта и всхрипывает вам в ухо: “Я отведу вас в “Nachtlocal””». Влияние египетской версии Берлина, созданной А. Белым, можно заметить и в стихотворениях Вл. Ходасевича («С берлинской улицы…»).

В набоковском образе Берлина особое значение приобретает аквариумная метафорика. Реальный аквариум (в берлинском ZOO) переносится на прочие пространственные формы. Таковыми в «Путеводителе по Берлину» становятся – трамвай, в котором герой едет в зверинец, и немецкая пивная, которую посещает потом. Образ зоопарка предстает у Набокова в виде «искусственного Рая», где «лев не пожрет лань», а аквариум – «дом насекомых, земноводных и рыб» – открывает амбивалентную природу наблюдающего, который сам становится объектом пристального наблюдения.

В стихотворении Вл. Ходасевича «Берлинское» образ аквариума метонимически переносится на весь город. Границей миров (кафе, в котором пребывает поэт) и улицы – аквариума становится «толстое отполированное стекло», формирующее образ внешнего мира (особую оптику героя и звуковую непроницаемость). Метафора улицы-аквариума  необычно акцентирует внешнее пространство, оно становится замкнутым, проницаемым для взгляда лирического героя, с другой стороны – пространственная герметичность определяет темпоральную перспективу – проникновение в тайну своего будущего. Проникновение возможно через своеобразную оптику текста, которая предоставляет возможность взгляда «снаружи» и «изнутри» (зеркальная отраженность наблюдателя и наблюдаемого, поэта и его «отрубленной головы»).

Орфическая мифологема, важная в мифопоэтическом тезаурусе русского модерна, актуализируется и в моделях самоопределения поэтов-эмигрантов. Три орфических сюжета (схождение в Аид, путешествие с аргонавтами и гибель Орфея) могут синтезироваться с библейскими. Прежде всего – с образом Ноева ковчега (травестированная версия – в «Машеньке» В. Набокова), Вавилонского столпотворения (страх потери языка) и Исхода (образ эмигрантов как «народа Израилева»).